— Ты чего такая? Нин, ну не делай лицо.
— А ты не делай праздник, Витя. Скажи нормально, что хотел.
— Да чего… я и говорю нормально. Терплю тебя до весны. Потом к любимой съеду.
У Нины в руках была тарелка с селедкой под шубой. Она как-то неудачно пошла вверх, мазнула майонезом по краю, и Нина вместо ответа взяла салфетку и долго терла, пока край не стал матовым.
В комнате телевизор орал так, будто сам пил. На экране прыгали артисты, хлопали ладонями. Куранты уже отстрелялись, гости еще не пришли, потому что “свои”, как обычно, — они с Виктором встречали вдвоем. Дочь написала “мы с Сашей у его мамы, завтра заедем”. Нина заранее поставила в раковину чистые бокалы на случай, если вдруг кто-то решит “ну давай на минутку”.
— Ты сейчас… шуткуешь? — спросила она, и сама услышала, как голос у нее стал сухой, как хлеб, который неделю лежал без пакета.
— Да какие шутки, — Виктор махнул рукой, будто ему в магазине опять недодали сдачу. — Всё. Нормально. Я решил.
— Под бой курантов решил. Молодец.
— А когда? Вечно ты… Ладно, не начинай. Ты меня довела. Я… короче, весной. Так честнее.
Нина поставила тарелку на стол. Слишком резко. Ложка подпрыгнула и звякнула о стекло салатницы. Она взяла эту ложку, переложила на блюдце, чтобы не звенело. Нина всегда делала так: сначала убирала лишний звук, потом думала.
Виктор уже налил себе вторую. Шампанское было то самое, “по акции”. Он даже чек не выбросил — торчал из кармана куртки в прихожей, белой полоской, как язык. Нина заметила и подумала вдруг: чек он не выбросил, а меня — выбросит легко.
— К какой любимой? — спросила она. — Ты с ума сошел?
— Нин… ну что ты прикидываешься.
— Я не прикидываюсь. Я спрашиваю.
— Не устраивай сцен.
— Я тебя спросила, Витя.
Он посмотрел на нее, как на пустую кастрюлю: вроде и была полезная, а теперь стоит и мешается.
— К Лариске. С работы.
— Лариске… — Нина повторила, будто пробовала слово на вкус. — С работы? Которая в бухгалтерии, что ли?
— Она не в бухгалтерии, она в снабжении.
— Прости, не разбираюсь.
— Ну вот, — Виктор оживился, ухватился за это “не разбираюсь”. — Ты даже не знаешь, кто со мной рядом каждый день. Тебе всё равно. Ты только своё: “кран капает”, “счетчик”, “в аптеку”.
— А тебе надо, чтобы я по складам бегала и знакомилась?
— Не начинай. Я тебе сказал. До весны дотянем нормально. Потом я уйду.
Нина подошла к окну и поправила занавеску. Руки сами нашли край ткани и дернули, чтобы висело ровно. За окном был двор, темный, и под фонарем блестел гололед. На катке у детской площадки никто не катался, только дворник, в капюшоне, скреб лопатой.
— Ты меня “терпишь”, — сказала Нина, не оборачиваясь. — Тридцать три года терпишь?
— Ну не так же… Не цепляйся к словам.
— А к чему цепляться? К твоей любимой? К весне?
— Нин, я устал. Я тоже человек.
— Ты человек, а я кто? Мебель?
Он вздохнул, как будто она заставляла его подписывать бумагу мелким шрифтом.
— Слушай. Давай без этих… Вот. Я сказал честно. Я мог бы молчать. Как другие.
— Ты мне еще “спасибо” предложи сказать.
— Да не… — он поморщился. — Я просто… Мы живем по инерции. Сколько можно.
— А весной, значит, начнешь жить по-настоящему.
— Да.
Нина повернулась. У Виктора на подбородке блестела капля шампанского. Он ее не замечал. Нина потянулась к нему с салфеткой и на половине движения остановилась. Салфетка осталась в ее руке, чистая. Виктор сам вытерся рукавом и снова потянулся к бутылке.
— И ты вот так… — Нина показала салфеткой на стол, на салаты, на мандариновые корки в блюдце. — Вот так решил?
— Я не решил “вот так”. Это давно.
— Давно… а мне сказать, значит, не надо было?
— Сказал же. Сейчас.
— Под телевизор. Под куранты. “С новым годом, Нина, я терплю тебя”.
Виктор качнул головой, будто она специально всё перекручивала.
— Не драматизируй. Мы взрослые. Я уйду спокойно. Ты тоже… найдешь себе…
— Ты сейчас серьезно?
— Нин, ну что ты.
Нина посмотрела на часы. Двенадцать двадцать. Весь ее Новый год — двадцать минут. Она вдруг вспомнила, как два года назад они встречали с соседкой Людой, пока Виктор “задержался на работе”. Тогда Нина еще смеялась: “ну бывает, отчет”. Люда сказала: “Нин, давай без отчетов. Ты взрослая”. Нина тогда обиделась.
— Ты хоть понимаешь, что говоришь? — спросила Нина.
— Я понимаю, — ответил Виктор и даже выпрямился. — Я же не мальчик. Всё рассчитано. До весны у нас отопление, коммуналка, дача. Потом разберемся.
— “У нас”? — Нина прищурилась. — Дача у нас?
— Наша.
— Она на кого оформлена?
— Ну… — Виктор замялся на секунду, но быстро вернулся в привычное. — На меня, конечно. Я же занимался.
Нина молча открыла холодильник. Вынула кастрюльку, там были недоваренные пельмени — она днем пробовала новую пачку, недоглядела, и они остались в воде, как серые подушки. Нина поставила кастрюльку на плиту, включила маленький огонь и смотрела, как начинает подниматься пар. Не для того, чтобы есть. Просто чтобы занять руки.
— Ты чего делаешь? — спросил Виктор.
— Грею.
— Ты ж не будешь сейчас…
— А ты не командуй.
Он встал, подошел, заглянул в кастрюлю.
— Господи, — сказал он, — ну ты и хозяйка…
— Хочешь — к любимой. Там, может, и пельмени получаются.
— Вот, — он ткнул пальцем в воздух, — вот это. Вот из-за этого.
Нина закрыла крышку и повернулась к нему вплотную, так что он наконец перестал изображать спокойствие и чуть отступил.
— Из-за чего? Из-за пельменей?
— Из-за твоего тона. Из-за вечных упреков.
— Упреки? Ты сейчас сказал, что терпишь меня до весны. Это не упрек, да? Это так, дружеское уведомление.
— Нин…
— Что “Нин”? У тебя вечно “Нин”, когда тебе неудобно.
Он снова сел. Взял телефон. Нина заметила, что он держит его экраном вниз, как подросток. Она не стала спрашивать. Спросишь — скажет “ты контролируешь”. Не спросишь — будет как обычно: Нина глотает, Виктор ест.
Нина выключила плиту. Кастрюля осталась на конфорке. Она пошла в спальню, достала из шкафа плед и подушку, принесла в комнату и положила на диван.
— Ты что, устраиваешь спектакль? — Виктор хмыкнул.
— Нет. Я просто не буду с тобой в одной кровати.
— Ой, нашлась гордая.
— Нашлась.
Он попытался засмеяться, но смех вышел короткий.
— Ну и ладно. Мне всё равно. До весны потерпим как соседи.
— Ты слово “терплю” любишь, да?
— Нин, ты сама всё портишь.
— Это я порчу? — она оглянулась на стол. — Я что, сама себе это сказала?
Виктор вдруг поднялся и пошел в прихожую. Нина услышала, как он шарит в карманах. Потом — шорох куртки. Потом он вернулся с ключами и пачкой сигарет.
— Ты куда? — спросила Нина, хотя понимала.
— На балкон. Проветриться.
— Курить в квартире не будешь.
— Да не буду я. Господи. Всё тебе надо контролировать.
Он вышел на балкон и закрыл дверь. Нина осталась одна в комнате. Телевизор всё еще гремел. Она подошла и выключила. Тишина ударила не “под дых”, нет — просто тишина стала слишком большой для их маленькой комнаты.
Из кухни потянуло чем-то вареным, водянистым. Нина вернулась, вылила пельмени в дуршлаг, даже не включая воду, и поняла, что руки у нее липкие от теста. Она долго мыла ладони, пока кожа не стала скрипеть.
Дочь позвонила в половине первого.
— Мам, с Новым годом! Ты чего такая… ну, голос… Всё нормально?
— Нормально, — сказала Нина и посмотрела в зеркало над раковиной. Там была женщина в домашней кофте и с мокрыми руками. — Виктор… он сказал, что весной уйдет.
— В смысле уйдет?
— В прямом. К другой.
Пауза на том конце была длиннее, чем надо. Нина сразу поняла: дочь не удивлена, она просто не знает, как реагировать.
— Мам… — дочь выдохнула. — Ты… ты уверена?
— Он мне сам сказал. Под куранты.
— Он пьяный?
— Он всегда “немножко”.
— Мам, может…
— Не “может”. Я всё слышала.
Нина услышала, как где-то рядом у дочери кто-то говорит: “Кому ты?” и дочь быстро отвечает: “Маме”. Потом снова тише:
— Мам, я завтра заеду.
— Заезжай.
— Ты только… не делай глупостей, ладно?
— Каких.
— Ну… ты поняла.
— Я поняла, что меня терпят до весны, — сказала Нина. — И что, оказывается, это нормально.
Дочь снова замолчала. Потом сказала:
— Мам, я правда приеду.
— Давай.
Нина положила телефон на стол и увидела на экране уведомление. Не ее телефон. Виктор оставил свой на подоконнике, когда выбегал на балкон. Экран загорелся сам — сообщение пришло.
Нина не хотела смотреть. Честно. Даже шаг назад сделала. Но экран светил, как фонарь в темном дворе. На нем было имя: Лариса.
Сообщение короткое, без “привет”.
“Ты с ней поговорил? Не тяни. И про дачу уточни. Мне надо понимать, в марте мы туда сможем заехать или ты опять начнешь свои ‘потом’”.
Нина стояла и смотрела на эти слова, будто это не про нее, а про какую-то другую женщину, которую тоже зовут Нина, просто совпало. Потом она взяла телефон. Не чтобы читать дальше — чтобы убрать с глаз. Но палец сам нажал на экран, и сверху вылезла полоска предыдущих сообщений.
“Документы у тебя? Нотариус сказала — без согласия можно, если правильно оформить”.
Нина медленно опустилась на табурет. Табурет скрипнул — старый, кухонный, еще от ее мамы. За стеной загудела стиральная машина у соседей, ровно, как поезд.
На балконе щелкнула зажигалка. Виктор вернулся через минуту, от него тянуло холодом и дымом. Он увидел Нину, увидел свой телефон в ее руке — и замер на пороге кухни.
— Ты чего… — начал он.
— Нотариус, значит, — сказала Нина спокойно, даже сама удивилась. — Документы. Дача. Без согласия.
Виктор сделал шаг вперед, но не к ней — к телефону.
— Отдай.
— А то что?
— Нин, ты не лезь. Ты не понимаешь.
— Я не понимаю? — Нина подняла глаза. — Ты сейчас мне объяснишь?
Он остановился. На секунду в нем мелькнуло что-то не праздничное, не домашнее. Не “Витя, муж”. Чужое.
— Отдай телефон, — повторил он. — Сейчас же.
Нина не отдала.
Виктор стоял в дверях кухни, как человек, который привык заходить куда хочет. Даже в чужую жизнь. Рука у него тянулась к телефону, но он не брал. Будто боялся, что Нина сейчас дернется и закричит.
Нина держала телефон не крепко. Просто держала. Экран уже погас, но слова будто остались на стекле.
— Отдай, — повторил Виктор и попробовал улыбнуться. — Нин, ну ты чего. Это… переписка. Ерунда.
Нина положила телефон на стол между ними. Не в его сторону. В середину.
— “Нотариус сказала”. Это ерунда?
— Там… — Виктор замялся, потер лоб. — Там не так всё.
— А как?
— Дача… ну, ты же сама знаешь, она на меня. Я ее оформлял.
— Я знаю, на кого она. Я не знаю другого: с какой стати ты с нотариусом ходишь, когда мы еще женаты.
Виктор сел на табурет напротив. Табурет под ним жалобно пискнул.
— Я просто узнавал, — сказал он тихо. — На всякий случай.
— На какой. На твой.
— Нин, не обобщай.
— Я не обобщаю. Я читаю то, что у тебя на экране. “Без согласия можно”. Это про меня. Про мое согласие. Ты меня вообще живой считаешь?
Он посмотрел в сторону, на мойку, на белые разводы от воды. И сказал с таким видом, будто признается в мелком грехе:
— Я хотел всё по уму. Чтобы без скандалов.
— Без скандалов — это когда ты со мной говоришь. А не с нотариусом.
— Я сказал же. Весной уйду.
— И по пути еще дачу отрежешь, чтобы я не мешала?
— Нин, дача — моя.
— А жить там кто ездил?
— Мы оба.
— Мы оба, — повторила Нина. — А “моя”, значит, только твоя. Удобно.
Виктор резко поднялся.
— Ты опять начинаешь. Я знал. Я поэтому и тянул. Потому что с тобой невозможно нормально!
— Нормально — это как? Чтобы я сказала “да, Витя, конечно, забирай всё и езжай к любимой”. Так нормально?
Он шагнул к столу, взял телефон. Нина не удерживала. Она уже увидела достаточно.
— Ты теперь будешь лазить, да? — Виктор сунул телефон в карман. — Ты вот такая.
— Какая?
— Неприятная.
— Спасибо, — сказала Нина. — Я запомню. Это, оказывается, мой главный минус.
Виктор прошелся по кухне и остановился у холодильника. Открыл, закрыл. Ничего не взял. Просто открыл, как будто хотел убедиться, что внутри всё на месте. Потом подошел к окну.
— Слушай, — сказал он уже другим тоном, деловым. — Давай так. До весны спокойно живем. Я деньги даю. Коммуналку — без проблем. Ты… не лезешь в мои дела.
— Я уже влезла, — сказала Нина. — Нечаянно. Оно само мне в руки упало.
— Не умничай.
Нина встала и пошла в комнату. Взяла с дивана плед, подушку, которые бросила. Отнесла обратно в спальню. Не потому что передумала. Просто стало смешно: она, как глупец, приготовилась спать на диване, а он тут уже в нотариусы бегает.
В спальне пахло елкой, хотя елка стояла в комнате. Откуда запах — непонятно. Нина открыла шкаф и достала папку с документами. Она держала ее в одном месте много лет и думала, что это “на всякий случай”. Виктор однажды посмеялся: “Ты как бабка, всё в папочку”. А теперь папка лежала в руках, и Нина впервые за долгое время почувствовала, что “бабка” — не обидно. “Бабка” — это выживание.
Виктор заглянул в спальню, опершись плечом о косяк.
— Ты чего там шуршишь?
— Документы смотрю.
— Зачем?
— Чтобы понимать, что ты там “по уму” собрался.
— Нин, ты меня доведешь.
— Ты меня уже довел, Витя. Дальше просто факты.
Он фыркнул.
— Факты ей. А то, что я тебе всю жизнь…
— Не начинай про “всю жизнь”. Я не бухгалтер твоих подвигов.
Нина достала свидетельство о браке, договор на квартиру, бумаги по даче. Дача действительно была на Виктора. Но Нина помнила, что деньги на участок они отдавали вместе, из ее “тринадцатой” тоже. Тогда ей казалось, что неважно, на кого оформлено. “Мы же семья”.
Виктор подошел ближе, но в папку не заглядывал. Он следил за Ниной, как за человеком, который вдруг начал делать что-то непривычное.
— Ты чего хочешь? — спросил он.
— Я хочу понять, — сказала Нина, — почему ты с этой… Ларисой обсуждаешь нотариуса.
— Потому что она… она меня подталкивает. Она практичная.
— Практичная, — Нина кивнула. — И ты у нас тоже практичный. Весной уйдешь. До весны “терпишь”. А пока… готовишься так, чтобы я осталась ни с чем?
Виктор усмехнулся, но без веселья.
— Ни с чем ты не останешься. Квартира пополам.
— Пополам — это если ты не придумал “по уму” еще что-то.
— Да что ты понимаешь…
— Я понимаю, что ты сказал “без согласия можно”. Это не “пополам”.
Виктор вдруг сел на край кровати, будто устал. Он вытянул ноги, снял тапок, потом снова надел.
— Нин, давай честно, — сказал он. — Ты меня не любишь давно. Я тебя тоже. Мы живем как соседи.
— Я тебя не люблю? — Нина посмотрела на него внимательно. — Ты сейчас серьезно? Я тебе супы, стирки, поликлиники…
— Вот! — перебил он. — Вот это! Ты всегда считаешь, что если суп сварила, то можно всю жизнь потом тыкать.
— Я не тыкаю. Я просто…
— Ты всегда была… тяжёлая.
— Тяжёлая?
— Да. С тобой как под гирей. Всё не так, всё не то.
— А с Ларисой, значит, легко.
— Она не выносит мозг.
— Она выносит тебе дачу, — спокойно сказала Нина. — Это другое.
Он дернулся.
— Ты не имей привычки её оскорблять.
— Я ее не оскорбляю. Я фиксирую. Нотариус, документы. Ты же сам это начал.
В этот момент зазвонил телефон Виктора. Из кармана. Он поднял, посмотрел на экран и тут же выключил звук. Лицо стало напряженным, но он пытался держаться.
— Кто? — спросила Нина.
— Никто.
— Лариса?
— Нин, отстань.
— У тебя получается. Ты уже полжизни “никто”. Уходишь — тоже “никто”. Нотариус — “никто”. Удобно.
Виктор снова включил телефон и пошел в коридор. Нина услышала, как он тихо говорит:
— Да… да, сейчас не могу… потом… да, понял.
Он вернулся и сделал вид, что ничего не было.
Нина закрыла папку.
— Завтра я поеду к Люде, — сказала она.
— К какой еще Люде?
— Соседка. У нее зять юрист. Не бог весть что, но хотя бы объяснит, что значит “без согласия можно”.
— Тебе делать нечего?
— Мне есть чего делать. Я просто раньше делала только то, что тебе удобно.
Виктор поднял брови.
— Ты решила войну устроить?
— Я решила не быть глупец.
Он засмеялся, коротко и неприятно.
— Да ты без меня не справишься, Нин. Ты в магазин сходить — и то список пишешь.
— Список пишу, чтобы не забыть. А не потому что “не справлюсь”.
— Ну-ну.
Нина посмотрела на него и вдруг подумала: он правда уверен. Не притворяется. Он столько лет жил рядом и считал, что Нина — функция. Готовка, чистота, “в аптеку”, “в поликлинику”, “к маме на кладбище съездить”. А мыслить, решать — это он. И теперь он эту схему просто переносит на Ларису: она будет другой функцией. Практичной.
Нина легла спать в спальне. Виктор ушел на диван, но не из благородства — просто, видно, понимал, что сейчас ему ближе дверь.
Ночь прошла кусками. Нина вставала, пила воду, смотрела на потолок. В голове крутились не слова Виктора, а сообщение: “в марте мы туда сможем заехать”. Мы. Они уже “мы”. А Нина — “терплю”.
Утром Виктор был тихий. Сварил кофе себе. Нине не предложил. Поставил кружку на стол так, чтобы не задеть ее чашку. Это было их новое “сожительство”: не задеть.
— Я на час выйду, — сказал он.
— Куда?
— Дела.
— Нотариус?
— Нин, прекрати.
— Я не начинаю. Я спрашиваю.
Он молча натянул куртку и ушел.
Нина не бросилась за ним. Она оделась и пошла в магазин — не потому что надо, а чтобы проветрить голову. На улице было скользко, люди шли осторожно, ругались вполголоса. Нина купила хлеб, молоко и пачку обычных печений, которые Виктор любил. На кассе поймала себя: зачем? И оставила печенье прямо там, сказала кассирше: “уберите, я передумала”. Кассирша пожала плечами, как будто это ее вообще не касалось. Нина впервые почувствовала облегчение от того, что миру всё равно.
Домой Нина вернулась раньше, чем Виктор. В коридоре было тихо. Она сняла обувь, повесила пальто. И услышала странный звук — тонкий, из комнаты. Не телевизор. Не радио. Потом поняла: это вибрация телефона. Виктор оставил его дома.
Телефон лежал на тумбочке в прихожей, рядом с ключами. Экран мигал. Снова Лариса.
Нина не хотела. Но раз уж это теперь “их жизнь”, то пусть хотя бы без вранья.
Она посмотрела на экран, не открывая переписку. Там было видно начало сообщения:
“Ты точно взял у нее оригинал? Без оригинала…”
Нина медленно подняла руку и нажала, чтобы открыть. Переписка была длинная, но взгляд выхватил несколько строк подряд, как будто кто-то специально подсовывал самое мерзкое.
“Оригинал свидетельства о браке нужен, иначе она начнет тянуть.”
“И справку по ее зарплате не забудь, чтобы алименты не придумала. Хотя какие алименты, дети взрослые, но ты понял.”
“С дачей решай сейчас. Потом она упрется.”
“Маме твоей сказала, она за нас. Она тебе поможет, если Нина будет выделываться.”
Нина села на пуфик у двери. Не из-за слабости. Просто ноги вдруг стали чужими и не захотели держать.
“Маме твоей сказала…”
Свекровь, Валентина Петровна, всегда держалась ровно. Никогда не лезла напрямую, но умела так сказать: “Ниночка, ну ты же женщина, уступи”, что Нина потом неделями думала, что именно она сделала не так. Последний год Валентина Петровна стала чаще звонить Виктору. Нина это замечала и отмахивалась: “ну, стареет, сын”. А там, оказывается, уже “за нас”.
Нина перелистнула еще чуть. И увидела фотографию. Не интимную, ничего такого. Просто стол в кафе, два бокала и рука Виктора, а на фоне — бумага с печатью. На подписи было видно: “доверенность”.
Нина увеличила фото. Печать, фамилия. Нотариальная.
И еще подпись, на которой она зависла глазами. Фамилия была знакомая. Потому что внизу читалось: “Валентина Петровна…”
Нина не сразу поняла, что именно. Потом дошло: свекровь уже что-то подписывала. Уже участвовала. Они не просто “планируют весной”. Они готовят бумажную дорожку, по которой Нину можно будет спокойно вытолкнуть, как старую мебель из подъезда.
Дверь щелкнула. В замке повернулся ключ. Виктор вернулся.
Нина успела только положить телефон обратно на тумбочку. Не спрятать. Не выключить. Просто вернуть на место, как будто он сам там лежал всегда. Она стояла в прихожей, в домашних тапках, с пакетом молока в руке. Молоко потихоньку капало по шву, потому что пакет был плохо запаян.
Виктор снял шапку, посмотрел на Нину и сразу понял по ее лицу, что что-то случилось.
— Ты чего? — спросил он.
— Где ты был?
— Дела.
— У нотариуса?
— Нина, я же…
— Я спросила: у нотариуса?
Он замолчал. Потом сказал тихо, но с раздражением:
— Да. И что.
Нина кивнула. Молоко капало на коврик у двери, оставляя темные пятна.
— А оригинал свидетельства о браке ты где взял? — спросила она. — В папке. В моей папке.
Виктор моргнул. На секунду его лицо стало пустым, как стена. Потом он быстро взял себя в руки.
— Ты в телефоне лазила.
— Лазила.
— Вот и всё. Разговор окончен.
— Разговор только начался, Витя, — сказала Нина и поставила молоко на тумбочку рядом с его телефоном. — Ты мне объяснишь, почему твоя мама “за вас”. И почему вы вдвоем обсуждаете, как “взять у нее оригинал”.
Виктор шагнул ближе, понизил голос:
— Ты не лезь туда, где ничего не понимаешь.
— Я понимаю одно. Ты собрался уйти не весной. Ты уже уходишь. Просто хочешь, чтобы я очнулась, когда ты всё оформил.
Он усмехнулся.
— Да кому ты нужна очнуться. Ты привыкла жить, как тебе говорят.
— Привыкла, — согласилась Нина. — Но есть проблема. Ты слишком рано поверил, что я такая навсегда.
Он потянулся к телефону, но Нина опередила. Взяла его и подняла на уровень глаз.
— Сейчас я звоню твоей маме, — сказала она. — Прямо сейчас. И спрашиваю, что она там “за вас” подписывала.
— Не смей.
— Смей, — сказала Нина. — Или ты сейчас при мне открываешь папку, показываешь, что взял, и мы идем разговаривать с юристом. Не с твоим нотариусом, а с нашим, нормальным.
— Нин, ты охренела.
— Может быть. Но мне нравится.
Виктор резко выдохнул и шагнул вперед. Не к телефону — к Нине. Он хотел взять его из рук.
Нина отступила на шаг, уперлась спиной в стену и нажала вызов на контакте “Валентина Петровна”.
Гудок.
Виктор застыл, будто не верил, что она правда нажала. На втором гудке он наклонился к телефону и тихо, сквозь зубы, сказал:
— Положи. Сейчас же.
— Поздно.
Третий гудок.
На четвертом в трубке щелкнуло, и знакомый голос свекрови произнес, бодро, как всегда:
— Да, Витенька?
Нина держала телефон так, чтобы Виктор тоже слышал, и сказала ровно:
— Это Нина. И у меня к вам один вопрос. Что именно вы уже подписали против меня?
Виктор смотрел на Нину так, будто впервые увидел, что у нее есть зубы.
В трубке повисла тишина.
И Валентина Петровна наконец ответила, медленно, выбирая слова:
— Нина… ты, значит, уже узнала. Ну раз так… давай поговорим. Только не здесь. И не по телефону.
Нина открыла рот, чтобы сказать “почему не по телефону”, но Валентина Петровна добавила, уже жестче:
— Завтра в поликлинике, где ты работаешь. В обед. Я приду. И Ларису возьму. Чтобы без твоих фантазий.
Нина не успела ничего ответить. Свекровь сбросила.
Нина опустила телефон. Виктор стоял рядом, и на лице у него было одно выражение — не злость, не стыд. Уверенность. Будто они сейчас втроем, а Нина одна.
— Слышала? — сказал Виктор. — Завтра. Вот и поговорите.
Нина посмотрела на него и вдруг поняла, что завтра будет не разговор. Завтра будет спектакль. На ее работе. При людях.
И впервые за ночь и утро ей стало по-настоящему страшно не за сердце и не за одиночество. За то, что они решили сделать это грязно.
— Хорошо, — сказала Нина. — Пусть завтра.
Виктор кивнул, как победитель, и ушел в комнату.
А Нина осталась в прихожей, смотрела на пятна молока на коврике и думала только об одном: у нее есть одна ночь, чтобы не дать себя выставить глупец перед всей поликлиникой. Одна ночь — и ни одного человека, которому можно просто сказать: “Приди со мной. Мне надо, чтобы кто-то стоял рядом”.
Она подняла телефон и набрала Люду.
— Люд, — сказала Нина, когда та взяла трубку сонным голосом. — Ты завтра можешь со мной поехать? Мне одной нельзя. Они меня раздавят.***