— Люда, ты чего опять на балкон?
— Подышать.
— Подышать она… Ночь на дворе. И форточка у тебя хлопает.
— Не хлопает.
— Хлопает, я слышу.
Сергей стоял в коридоре в своих домашних штанах, держал в руках телефон, будто это пульт от всей квартиры. Людмила не стала спорить. Взяла с кухни кружку, сделала вид, что просто воду допьёт, и пошла к балконной двери.
— Я чай поставлю, — крикнула она через плечо.
— Давай, только без этих… сквозняков.
Ей нравилось, что он думает: она выходит “подышать”. Не “курить”. Слово “курить” у них дома звучало как “стыдно”. Вроде мелочь, но в этой мелочи было всё: она — взрослая женщина, а объясняется, как школьница.
На балконе было холодно, стекло запотело. С улицы тянуло сыростью, такой подъездной, будто кто-то на первом этаже помыл полы и забыл открыть окно. Люда щёлкнула зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью. Первая затяжка пошла тяжело, как будто не дым, а обязанность.
В комнате за спиной тихо бубнил телевизор. Сергей что-то искал по шкафчикам, поскрипывала дверь. Она стояла боком, прижимаясь плечом к раме, и думала о своём: завтра вставать рано, в поликлинику, бухгалтерия, отчёты, опять кто-то принесёт бумажки не той стороной, и опять надо будет спокойно. А потом — домой, в магазин, в эту кухню, где всё по кругу.
Телефон у Сергея зазвонил резко, без мелодии, короткими “пи-пи”. Он не любил ставить музыку, говорил: “Чтобы не отвлекало”. Люда даже не повернула голову. Она и так знала: он сейчас возьмёт и уйдёт в комнату. Но он почему-то остался в коридоре, совсем рядом, через тонкую стенку балконной двери.
— Да, — сказал он. И голос стал другим. Не домашним.
Пауза.
— Нет, я не могу сейчас. Я ж говорил.
Люда застыла, потому что услышала своё имя.
— Люда… Люда не знает. И не должна.
Пауза, длинная, он слушал.
— Ты не начинай. Я сказал: всё будет. В пятницу.
Она выпустила дым в щёлочку между рамами и машинально потёрла большим пальцем край зажигалки. В пятницу. У них в пятницу зарплата у Сергея. Он всегда приносил домой “как получится”, то наличкой, то на карту “скину потом”. И последние месяцы “скину потом” растягивалось на недели. Люда не лезла. Ей было проще купить подешевле и молчать, чем снова слышать его: “Ты у меня бухгалтер, ты считать умеешь”.
— Слушай, — сказал Сергей, и тут в голосе появилась злость, такая тихая. — Если она полезет… я вообще… Понял? Я сам решу.
Он сказал “она” и сразу стало ясно: не про Люду, про какую-то другую. Но он до этого говорил “Люда не знает”. Значит, разговор всё-таки про неё. Про неё, но без неё.
Люда затушила сигарету слишком рано, на половине. Пепел упал на подоконник. Она посмотрела на эту серую крошку и почему-то вспомнила: неделю назад они поссорились из-за ерунды — она спросила, почему опять пришла квитанция на газ с пенями, а он сказал: “Да я оплатил, ты что, мне не доверяешь?” И хлопнул дверцей шкафа так, что посыпались крышки.
Сергей говорил дальше, уже тише, и слова расползались. Но одно она услышала чётко, как в пустом подъезде:
— Долю — не трогайте. Пока.
Люда прижала пальцы к холодной ручке балконной двери. “Долю” — это что? Квартира? Их квартира? Где они сорок лет живут, где каждый угол ей знаком до трещинки. И кто это “не трогайте”? Их кто-то трогает?
Она медленно приоткрыла дверь, чтобы не скрипнула. В коридоре горел слабый свет ночника. Сергей стоял спиной, прислонившись плечом к шкафу, и смотрел в пол. Он не видел её.
— Я сказал: в пятницу переведу. Да. В тот банк, как в прошлый раз.
Пауза.
— Нет, не двести. Сто пятьдесят. И всё. Больше не просите, честно.
“Как в прошлый раз”. Люда сглотнула. “Прошлый раз” она бы заметила. Или нет? У них общий бюджет, но карты разные. Она свою пенсию матери раньше помогала, потом мать умерла, пенсия у Люды стала как запас. А Сергей со своей картой всегда был “сам”. Она считала, что так даже спокойнее: меньше поводов для ругани.
— Ладно. Всё. Я потом. — Он резко закончил. — И не звони так поздно.
Он убрал телефон в карман и пошёл на кухню. Люда отступила обратно на балкон и закрыла дверь. Сердиться или бояться она не успела. Внутри было какое-то сухое, деловое: “Так, ладно. Надо понять”.
Она вернулась на кухню уже другой. Не с виду — с виду как всегда: в халате, в тапках, волосы собраны, на лице ничего. Но руки почему-то не слушались. Она открыла шкафчик, достала чашки, хотя чайник даже не кипел.
Сергей сел за стол и щёлкнул пультом. Телевизор стал громче.
— Чего так поздно чай? — спросил он, не глядя.
— Да я не сплю всё равно.
— Ну. Пей. Потом опять давление, потом в аптеку.
Люда поставила чайник. Вода в нём была наполовину. Она не долила. Забыла. Обычно она всё делает автоматически, а тут — нет.
— Кто звонил? — спросила она так, как спрашивают “как дела” у соседа в лифте.
Сергей зевнул.
— Да по работе.
— По какой работе? Ты же… ну… ты же не на смене.
— Люда, — он посмотрел на неё, и взгляд был тот самый: “не начинай”. — Я тебе сто раз говорил. У нас там… вопросы.
— Какие?
— Обычные. Чего ты пристала?
Она поставила чашки на стол, одна чуть стукнула о другую. Сергей это услышал, уголки губ у него дёрнулись.
— Опять ты нервная. На работе тебе мозги делают, что ли?
— Нормально у меня на работе.
— Тогда чего?
— Ничего.
Она села напротив. Он пил воду из стакана, хотя чай ещё не был готов. Телевизор говорил о каких-то скидках, о магазинах. Сергей не слушал, но держал громко, будто это стена.
— Серёжа, — сказала Люда и сама удивилась, что сказала имя. Обычно она говорила “ты”. — А что значит… “долю не трогайте”?
Сергей замер на секунду. Не драматично, просто… как будто кто-то выключил ему привычную реакцию. Потом он усмехнулся.
— Ты подслушивала?
— Я на балконе была. Ты рядом говорил.
— Ну а чего ты слушаешь?
— Потому что ты моё имя сказал.
— Я мог что угодно сказать.
Он взял пульт, сделал ещё громче, потом будто вспомнил, что это слишком, и убавил. Играл. Раньше он так не делал.
— Ты там стояла и слушала, да? — спросил он.
— Я курила.
— А. Ну понятно.
Он сказал “понятно” таким тоном, будто всё теперь объясняется: и чашка стукнула, и разговор. Как будто проблема — её сигарета.
Люда почувствовала, что разговор сейчас уйдёт туда, куда ему удобно: “ты опять куришь”, “ты опять подозрительная”, “ты сама виновата”. Она встала, чтобы налить кипяток, лишь бы не сидеть и не смотреть на него.
— Серёжа, я не про сигареты. Я про квартиру.
— Про какую квартиру?
— Про нашу.
Он откинулся на стуле и посмотрел на неё внимательно, без злости. С таким выражением лица он иногда рассматривал отчёты по коммуналке, когда хотел найти, где её “ошибка”.
— Люда, не морочь голову. Никто твою квартиру не трогает.
— Тогда почему ты так сказал?
— Потому что… — он махнул рукой. — Потому что люди тупые. Им сто раз скажешь, они всё равно лезут.
— Какие люди?
— Да неважно.
Ей стало не по себе от этого “неважно”. У Сергея всегда всё было “важно”. Он мог час говорить про то, что в магазине ценники не так висят. А тут — квартира “неважно”.
Люда поставила чашку перед ним. Чай был крепкий, как он любит. Она села обратно и сказала:
— Ты мне скажи прямо. Ты кому-то что-то переводишь?
— Ты чего несёшь?
— Я услышала: “в пятницу переведу”.
— И?
— И “как в прошлый раз”.
Он посмотрел в сторону раковины. Там лежала губка, старая, с надрезом. Люда вдруг поймала себя на мысли: надо купить новую. И тут же разозлилась на себя — вот она, её жизнь: в момент, когда что-то рушится, она думает про губку.
— Люда, — сказал Сергей спокойно, — ты сейчас раздуешь. Ночью. Из ничего.
— Это не “ничего”. Ты моё имя в разговоре сказал.
— Потому что… потому что… — он раздражённо выдохнул. — Потому что там родственники.
— Какие родственники?
— Ну… мои.
И всё. “Мои”. У него была сестра, Лариса, живёт в Подмосковье. Звонит редко, но когда звонит — всегда так, что потом неделю неприятный осадок. И мать его, Валентина Петровна, в последнее время стала чаще напоминать про “справедливость”. Про то, что Сергею “пора подумать”, “как оно будет потом”. Люда эти разговоры слушала и делала вид, что занята салатом.
— Лариса? — спросила Люда.
— Ну.
— Она что, опять просит?
— Не просит. Там… свои дела.
Люда кивнула. Как будто поверила. Она даже сделала глоток чая. Он был горячий и горький. В горле щипало.
— Серёж, — сказала она тихо, — а ты мне можешь выписку показать? По своей карте. За месяц.
— Зачем?
— Хочу понять.
Сергей улыбнулся, но улыбка была пустая.
— Ты же не мне деньги даёшь, — сказал он. — Ты чего в мои лезешь?
— Потому что это наша семья.
— Наша семья — это когда ты не слушаешь под дверью и не устраиваешь допросы.
Люда не ответила. Она встала, выключила чайник, хотя он уже давно молчал. В кухне стало слишком тихо без его гудения, и телевизор опять стал слышен — там кто-то смеялся.
— Ладно, — сказал Сергей. — Спать иди. Утром поговорим.
Она знала этот приём. “Утром”. Утром он будет сонный, потом на работу, потом “давай вечером”, потом “не сейчас”. Так можно тянуть месяцами.
Люда пошла в комнату, но не легла. Открыла сумку, достала папку с документами. Она держала их в шкафу, “на всякий”, как все. Папка была тяжёлая, в ней квитанции, договоры, старые гарантийные талоны на холодильник, который давно списали.
Она перелистывала медленно. Квартира оформлена на двоих. Доли по половине. Всё правильно. Всё как должно быть. Только вот в прошлом месяце Сергей сам забрал документы “на пару дней”. Сказал: “Надо копии сделать, на работе попросили”. Она отдала, не задавая вопросов. А теперь слово “долю” вцепилось в неё, как репей.
Из спальни послышалось:
— Люда! Ты чего там шуршишь?
— Ничего.
Она закрыла папку. Но обратно в шкаф не убрала. Оставила на столе. И в этот момент почувствовала: она уже не может делать вид, что “ничего”.
Она тихо вышла в коридор. Сергей лежал на диване в комнате, смотрел телевизор. Телефон его был на столике рядом, экран вниз. Он всегда так клал, когда не хотел, чтобы она видела, кто пишет.
Люда прошла мимо, будто в ванную. В ванной включила воду, чтобы был шум. Потом вернулась и остановилась у столика. Две секунды. Три. Она никогда так не делала. Никогда. Но сейчас внутри было одно слово: “доля”.
Она взяла телефон. Руки были сухие, холодные. Экран не загорелся — надо нажать кнопку. Она нажала. Появилась заставка и уведомление сверху, свежее, ещё не исчезло:
Перевод запланирован. Получатель: Лариса Сергеевна. Сумма: 150 000. Назначение: задаток.
Люда стояла и смотрела на слово “задаток”, как на чужое. Не “помощь”. Не “долг”. Не “на лекарства”. А “задаток”. Это слово бывает у сделок. У договоров. У вещей, которые потом не отменишь.
За спиной скрипнула половица. Сергей встал с дивана и шёл в коридор.
— Ты что делаешь? — его голос был тихий, но ровный, опасный своей ровностью.
Люда не успела ни спрятать телефон, ни придумать, что сказать. Она просто держала его в руке, как улику, и смотрела на Сергея, который уже был совсем близко.
Сергей подошёл близко. Не торопясь. На экране ещё висело это уведомление, как насмешка.
— Отдай, — сказал он.
— Это мой? — спросила Люда. — Или твой?
— Телефон мой.
— Я не про телефон.
Он протянул руку. Люда не отдёрнула, просто сжала крепче. Ногти в пластик.
— Ты нормальная вообще? — у него голос был всё тот же ровный, только челюсть ходила. — Ты в мои вещи лезешь.
— Я в нашу жизнь лезу. “Задаток”, Серёжа. Это что за задаток? Кому? За что?
— Слушай, давай не тут.
— А где? На кухне под телевизор? Или “утром”?
Он выдохнул, посмотрел на дверь в спальню, будто там кто-то мог услышать. Хотя они одни.
— Ты сейчас устроишь… — начал он.
— Я уже устроила. Потому что я не глупец.
Люда нажала назад, попала в приложение банка. Она не знала, что он ставил там пин, но всё было открыто. Видимо, только что смотрел сам. “Запланирован перевод”. Получатель. Сумма.
— Отдай телефон, — сказал Сергей и наконец повысил голос. Не крикнул, но это уже было не “домашнее”.
— Ты мне ответь. Задаток за что?
Он резко забрал телефон. Не вырывал, просто дёрнул так, что у неё пальцы разъехались. Люда осталась с пустой рукой и неприятным теплом в ладони, как после ожога.
— Ты понимаешь, что ты сейчас натворила? — сказал он.
— Я?
— Ты. Это… это вообще не твоё дело.
Люда посмотрела на него и вдруг ясно увидела: он не испуган. Он злой. Не от того, что “поймали”, а от того, что её стало много. Слишком много.
— Моё дело, — сказала она. — Если ты задаток кому-то отдаёшь, то это не про “по работе”. Это про нас.
— Про нас, Люда, знаешь что? — он усмехнулся, криво. — Про нас — это когда ты доверяешь.
— Доверять? После “Люда не знает и не должна”?
Он замолчал. На секунду. Потом махнул рукой.
— Ладно. Хочешь правду?
— Хочу.
— Лариса покупает комнату. В ипотеку не тянет. Ей нужно добить. Я ей помогаю.
— Комнату?
— Да.
— В Москве?
— Какая разница.
— Большая. Потому что сто пятьдесят — это не “добить”. Это половина кухни, Серёжа.
— Не начинай считать.
Она даже улыбнулась. Нервно. Он ей сам сейчас сказал “не начинай считать” — ей, которая всю жизнь считала.
— Ты ей помогаешь, а мне врёшь?
— Я не врал. Я просто… не говорил.
— Это одно и то же.
— Не одно.
Он пошёл на кухню, как будто разговор закончен. Люда пошла за ним.
На кухне было грязновато: чашки, чай в заварнике, крошки хлеба на столе. Люда автоматически смахнула крошки в ладонь и тут же разозлилась снова. Вот, опять.
Сергей открыл холодильник, посмотрел внутрь, закрыл.
— Ты успокойся, — сказал он. — Лариса — моя сестра.
— Я это знаю.
— У неё дети.
— Детям уже по тридцать.
— Неважно. У неё жизнь…
— У неё жизнь, а у меня что?
Сергей сел за стол. Потёр виски.
— Ты хочешь, чтобы я свою сестру бросил?
— Я хочу, чтобы ты со мной разговаривал, а не шептался ночью. И чтобы “доля не трогайте” мне объяснил.
Он поднял глаза.
— Слушай… — он помолчал. — Там мать подключилась.
— Вот.
— Она… короче, она завела эту песню. Что “надо всё правильно оформить”.
— Что оформить?
Сергей взял чашку, сделал глоток уже остывшего чая и поморщился.
— Мать боится, что если со мной что-то случится… — он запнулся, будто не хотел произносить. — Ну, если. То ты всё заберёшь.
— Что значит “всё заберу”? У нас пополам.
— Вот именно. Её не устраивает “пополам”.
Люда села напротив. В голове было пусто, только одна мысль стучала, как крышка кастрюли: “они это обсуждают”.
— И что она предлагает?
— Ничего такого.
— Серёжа.
— Ну… чтобы моя половина… — он сделал паузу. — Чтобы она сразу в семье осталась.
— В семье? — переспросила Люда. — А я кто?
— Ты тоже семья.
— Тогда почему “чтобы осталась” без меня?
Сергей помолчал, потом вдруг разозлился сильнее.
— Потому что ты упрёшься! Вот поэтому. Всегда упираешься. Всегда “а почему”, “а как”.
— Потому что это квартира, Серёжа. Не пельмени.
Он резко отодвинул чашку.
— Не драматизируй. Никто тебя на улицу не выкидывает.
— Пока.
Сергей поднялся, прошёлся по кухне. Остановился у окна, посмотрел на тёмный двор.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — У матери голова такая. Она думает, что ты…
— Что я что?
— Что ты потом… ну… — он замялся. — Продашь. Или детям своим отдашь.
— Моим? У нас один ребёнок.
— Не цепляйся к словам.
Люда смотрела на него и не узнавала. Он говорил чужими фразами, как будто репетировал. “Мать думает”, “голова такая”. А сам? Сам он что думает?
— А ты? — спросила Люда. — Ты тоже так думаешь?
— Я думаю, что надо жить спокойно.
— Тогда зачем ты “долю не трогайте” говорил?
Сергей повернулся.
— Потому что они торопят. Мать и Лариса. Мать нашла какого-то… нотариуса. Они уже почти… — он осёкся.
— Почти что? — Люда наклонилась вперёд. — Серёжа, почти что?
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Почти договорились, чтобы я дарственную сделал.
— Дарственную? На кого?
— На Ларису. На мою половину.
— Сейчас? Пока ты живой, здоровый, сидишь тут и чай пьёшь?
— Люда, это не так.
— А как?
Сергей сел обратно. Пальцы у него двигались по столу, как будто он что-то пересчитывал невидимое.
— Это страховка.
— От меня?
— От… ситуации.
— Ты меня как ситуацию называешь?
Он поднял глаза, и в них было раздражение и усталость. Усталость не от работы, а от того, что ему не дали сделать “как проще”.
— Ты понимаешь, что если я на Ларису перепишу, то всё. Точка. Я ничего не теряю. Я тут живу. Ты тут живёшь. Всё как было.
— А если вы с Ларисой поссоритесь?
— Не поссоримся.
— А если она захочет продать?
— Не захочет.
— А если мать завтра скажет: “Люде хватит, пусть съезжает”?
Сергей дёрнул плечом.
— Никто тебе такого не скажет.
— Ты сейчас мне говоришь: “дарственная”. Это уже хуже, чем сказать. Это сделать.
Сергей отвернулся. И это было для Люды страшнее всего. Он не спорил по сути. Он просто пережидал.
— И задаток? — спросила она. — Это задаток за что? За комнату? Или за твою дарственную?
— Задаток Ларисе за комнату.
— Ты видел договор?
— Люда…
— Ты видел?
— Ну, она сказала…
— Она сказала.
Люда встала, подошла к шкафу, где лежала папка с документами. Достала свой паспорт, СНИЛС, всё подряд. Она не знала, что именно ей сейчас нужно, но руки делали. Сергею это не понравилось.
— Ты куда собралась? — спросил он.
— Никуда.
— Тогда чего ты документы достаёшь?
— Чтобы ты не сказал потом, что “я не предупреждала”.
Сергей резко поднялся.
— Ты сейчас что устраиваешь?
— Я устраиваю, чтобы меня не обвели, как ребёнка.
Он подошёл ближе, уже без этой ровности.
— Люда, ты слышишь себя? “Обвели”. Ты как… ну как бабка на лавочке.
— А ты как кто? Муж или курьер? Доставляешь деньги и подписи, куда скажут?
Сергей открыл рот, но слов не нашёл. Потом нашёл самое простое:
— Ты неблагодарная. Я всю жизнь…
— Не надо. Не начинай “всю жизнь”. Я тоже всю жизнь. И я не требую медаль. Я требую не делать из меня глупец.
Телефон Сергея лежал на столе. Люда смотрела на него, как на закрытую дверь, за которой всё происходит.
— Покажи выписку, — сказала она. — За последние три месяца.
— Не буду.
— Почему?
— Потому что ты потом будешь мне тыкать каждым переводом.
— Значит, есть чем тыкать.
Он взял телефон и сунул в карман.
— Всё. Закрыли тему.
— Нет. Не закрыли.
Люда подошла к коридору, к вешалке, сняла свою куртку. Руки дрожали не красиво, а по-глупец, как когда замёрзла и пытаешься попасть рукавом.
— Ты куда? — Сергей вышел следом.
— К Светке.
— Сейчас? Ночь.
— Мне надо поговорить.
Сергей усмехнулся.
— Конечно. Подружке расскажешь, какая я негодяй.
— Не про тебя. Про меня.
Она полезла в сумку за ключами. Ключи заедали в кармане, молния цеплялась. Маленькая беда, но она вдруг разозлилась так, что чуть не порвала подкладку.
Сергей стоял у двери и не отодвигался.
— Люда, — сказал он, — ты сейчас уйдёшь — и всё.
— Что “всё”?
— Всё. Я потом назад не пущу.
Люда посмотрела на него. Внутри как будто что-то щёлкнуло: не страх, не жалость — ясность. Он уже говорит языком “пущу — не пущу”. Значит, квартира у него в голове давно стала “его”.
— Ты сейчас это сказал? — спросила она.
— Я сказал, чтобы ты не истерила.
— Это не истерика. Это факт.
Она отодвинула его плечом и открыла дверь. На площадке пахло подъездом, сыростью и чужими котлетами. Лифт, конечно, не работал — лампочка над кнопками мигала. Люда пошла по лестнице.
Сергей шагнул следом.
— Люда, стой.
— Отстань.
Она спустилась на один пролёт и услышала, как он всё равно идёт. Не бежит. Просто идёт, уверенный, что догонит и вернёт.
— Ты куда собралась в таком виде? — говорил он сзади. — Ночью. Гололёд. Упадёшь.
— Не упаду.
На повороте лестницы Люда остановилась и повернулась.
— Скажи мне одну вещь, — сказала она. — Ты уже подписывал что-то?
Сергей молчал. И этого молчания было достаточно.
— Серёжа.
— Я… — он сглотнул. — Это не то, что ты думаешь. Это просто… консультация.
— Бумаги были?
— Были. Но…
— Но ты подписал.
Он поднял ладони, как будто успокаивает.
— Люда, это не вступило в силу. Там надо ещё.
— Надо ещё меня не поставить перед фактом, да?
Сергей приблизился и сказал тихо:
— Я бы тебя поставил, когда всё решим. Чтобы без скандалов.
— То есть ты уже решил. Без меня.
Люда почувствовала, как холодный воздух из подъездной щели лезет под шарф. Она посмотрела вниз по лестнице и вдруг поняла: идти к Светке она не будет. Не потому что страшно, а потому что это сейчас не про “поплакаться”. Это про документы.
Она поднялась на площадку обратно и пошла к своей двери. Сергей облегчённо шагнул за ней.
— Вот. Молодец, — сказал он. — Давай нормально.
— Нормально будет завтра, — ответила Люда. — Я утром возьму отгул и пойду в МФЦ. Возьму выписку. По квартире. По обременениям. По всему.
— Люда, ты с ума сошла?
— Я бухгалтер. Я проверю цифры. И бумаги.
Сергей схватил её за рукав у двери.
— Не надо туда лезть.
— Отпусти.
— Люда, я тебе говорю…
— Отпусти.
Он отпустил. Не потому что понял, а потому что соседская дверь напротив вдруг щёлкнула замком. Кто-то вышел в коридор, закашлял. Сергей сразу стал тише.
Люда вошла в квартиру, закрыла дверь и повернула ключ. Потом ещё раз. И ещё цепочку накинула. Сергей остался по ту сторону, в своей же квартире, и это было странно — и правильно.
Она прошла на кухню, включила свет и села. На столе стояли чашки. Чай был совсем тёмный, как будто настоялся на чужих словах.
Телефон Люды лежал в сумке. Она достала его и открыла чат с дочерью. Пальцы зависли над клавиатурой. Написать “Сергей переписывает квартиру” — это как бросить спичку в сухую траву. Но молчать — значит согласиться.
С кухни в коридор донёсся голос Сергея. Глухо, через дверь.
— Люда, открой. Нам надо поговорить.
Она не ответила. Просто набрала номер Светки.
— Алло, — сонно сказала Светка.
— Свет, прости… Ты не спишь?
— Люд, ты чего?
— Мне надо к тебе. Утром. И… — Люда посмотрела на папку с документами на столе. — И мне нужен твой знакомый нотариус. Только не тот, который “в семье”. Нормальный.
Светка молчала секунду, потом выдохнула:
— Так. Поняла. Приезжай.
Люда положила телефон. Встала, подошла к шкафу и вытащила ту самую папку полностью. Открыла на пустом месте, как будто искала там не бумагу, а доказательство, что она ещё что-то решает.
Снаружи снова постучали. Уже сильнее, но не по-злому. Скорее нервно.
— Люда, — сказал Сергей. — Ты что творишь? Это мой дом тоже!
Люда не ответила. Она достала из папки документы и вдруг увидела то, чего раньше не замечала: среди бумаг лежал свежий лист, аккуратно сложенный. Ксерокопия. На краю — печать. И фамилия Сергея. И рядом — пустое место, где обычно ставят подпись второго собственника.
Она медленно развернула лист. Прочитала заголовок. “Согласие супруга”. Дата — вчерашняя.
Люда подняла глаза на дверь, за которой стоял Сергей, и поняла: он уже начал оформлять без неё. И теперь вопрос не в том, “помогает ли он сестре”. Вопрос в том, сколько времени у неё осталось, пока он найдёт способ поставить её подпись не её рукой.***