Знаете, что самое страшное? Не когда кричат. А когда улыбаются и говорят: «Милая, ну ты же умная девочка, ты меня поймёшь».
Моя свекровь Лариса Викторовна именно так и делала. Улыбалась. Всегда. Даже когда говорила мне, что я одеваюсь как проститутка.
Хотя слово «проститутка» она, конечно, не употребляла. Она говорила: «вызывающе». Или «слишком открыто для семейного ужина». Или моё любимое: «Дима, конечно, не против, но люди же смотрят».
Люди смотрят.
Я до сих пор не знаю, какие такие люди. Мы жили в обычной двушке на окраине, а не в Букингемском дворце. Но Лариса Викторовна жила так, будто за нами постоянно следит комиссия по проверке приличий.
Впервые я её увидела на помолвке. Дима предупредил: мама у него строгая, но справедливая. Я тогда думала, что «строгая» — это про пунктуальность и порядок в доме. Ха.
Она пришла в белом костюме. В БЕЛОМ. На помолвку сына. Я была в красном платье — не кричащем, просто красном, потому что мне шло. Мне вообще яркие цвета идут: рыжая, веснушки, если не добавишь цвета — выглядишь как бледная моль.
Лариса Викторовна обняла меня, расцеловала, отстранилась и сказала, глядя куда-то в сторону:
— Платье… смелое.
Дима засмеялся:
— Мам, ну ты что. Красивое же!
— Красивое, — согласилась она. — Просто очень… заметное.
Заметное — значит, плохо. Я тогда не поняла. Думала, это комплимент через силу.
Через месяц я поняла, что у Ларисы Викторовны вообще особый язык. «Интересно» означало «ужасно». «Смело» — «неприлично». «Ну ты же умная» — «делай, как я говорю, а то дура».
Мы поженились быстро. Дима хотел свадьбу, я — просто быть с ним. Он был тёплый. Понимаете? Вот просто тёплый человек, с которым не страшно. Обнимет — и сразу хорошо. Скажет: «Да ладно тебе, всё нормально» — и правда веришь.
Свадьба была в ресторане. Дима настоял, чтобы я сама выбрала платье. Я нашла потрясающее — кружевное, с открытой спиной, не пышное, а по фигуре. Села как влитое.
За два дня до свадьбы Лариса Викторовна пришла «посмотреть, как дела».
Села на диван, попросила чай, спросила, готова ли я. Я сказала — да, очень. Она кивнула:
— А платье примерить можешь? Я просто хочу убедиться, что всё хорошо сидит.
Я надела. Вышла. Покрутилась.
Она молчала секунд десять. Потом сказала:
— Спина открыта.
— Да, — говорю, — красиво же.
— Красиво, — согласилась она. — Но неуместно.
— Почему?
— Потому что на свадьбе будут родственники Димы. Пожилые люди. Они не поймут.
— Лариса Викторовна, это же свадьба, а не поминки.
Она улыбнулась. Мягко так. И сказала:
— Милая, ну ты же умная. Ты же понимаешь, что первое впечатление — это навсегда. Ты хочешь, чтобы о тебе говорили?
Я тогда растерялась. Честно. Потому что она говорила спокойно, с заботой в голосе, как будто правда переживала. А я подумала: может, она права? Может, я правда перегнула?
Мы поехали искать другое платье. Нашли: кружевное, закрытое, с длинными рукавами. Я в нём выглядела как викторианская кукла. Но Лариса Викторовна сказала: «Вот теперь ты — невеста».
Дима платье видел только в загсе. Сказал: «Ого, как официально». И больше ничего.
А я весь вечер чувствовала себя чужой на собственной свадьбе.
Дальше была квартира. Мы снимали однушку, копили на ипотеку. Дима работал инженером, я — в туристическом агентстве. Денег было не густо, но хватало. Главное — мы были вдвоём.
А потом Лариса Викторовна предложила помочь с первым взносом.
— Только давайте я сама подберу район, — сказала она. — Я разбираюсь в недвижимости.
Мы согласились. Потому что действительно нужна была помощь, а она предлагала серьёзные деньги.
Она выбрала квартиру в том же доме, где жила сама. Но в другом подъезде.
— Удобно же, — сказала она. — Если что — я сразу помогу.
Дима был счастлив. Я… я была благодарна. Но внутри сидело странное чувство, будто меня только что загнали в угол, но так деликатно, что даже возразить неловко.
Первые полгода она приходила «на минутку» раз в день. Просто так. Проверить, как дела.
— О, у вас окна грязные. Давай я тебя научу правильно мыть.
— Ты гречку неправильно варишь. Надо сначала обжарить.
— Зачем ты купила этот освежитель? От него голова болит. Вот, я принесла другой.
Она не навязывалась. Она просто… заполняла пространство. Как вода. Незаметно, но плотно.
И самое ужасное — она всегда была права. Окна действительно были грязные. Гречка — суховатая. Освежитель — дешёвый. Она не придиралась к ерунде. Она указывала на реальные вещи. И от этого было невозможно сопротивляться.
Дима говорил:
— Ну мама заботится. Радуйся.
Я радовалась. Честно пыталась. Но с каждым днём чувствовала, что становлюсь меньше. Тише. Незаметнее.
А потом я забеременела.
Беременность была тяжёлая. Токсикоз, отёки, давление скакало. Я ходила как выжатая тряпка. Лариса Викторовна сразу взяла надо мной шефство.
Приносила еду. Убиралась. Ходила со мной на УЗИ, когда Дима не мог.
Я была благодарна. Очень. Без неё я бы не справилась.
Но вместе с заботой приходили правила.
— Тебе нельзя так сидеть. Спина должна быть прямая.
— Эту кофту не надевай, она сильно обтягивает живот. Люди смотрят.
— Не ешь это. Это вредно для ребёнка.
Она всегда знала, что правильно. Всегда. И я слушалась, потому что боялась навредить малышу. А ещё — потому что устала спорить.
Дима молчал. Или говорил: «Мам, ну не обязательно прямо каждый день». Но не больше.
А потом родился Тимка.
И вот там началось настоящее.
Тимка был спокойным ребёнком. Почти не плакал. Ел хорошо. Спал по три часа подряд. Я радовалась: повезло же!
Лариса Викторовна пришла на второй день после выписки. С пакетами, с цветами, с улыбкой.
— Ну привет, красавчик, — сказала она, заглядывая в кроватку.
Тимка посмотрел на неё и заплакал. Тихо так, жалобно.
Я потянулась взять его. Она мягко перехватила мою руку:
— Не надо. Пусть немного поплачет. Это полезно для лёгких.
— Лариса Викторовна, он же испугался.
— Ничего он не испугался, — улыбнулась она. — Просто капризничает. Надо сразу показать, кто главный.
Главный.
Ребёнку неделя от роду.
Дима стоял у окна, смотрел в телефон. Я посмотрела на него — он пожал плечами: мол, мама знает.
Тимка плакал минуты три. Потом затих, но не потому что успокоился, а потому что устал.
Я взяла его на руки, когда Лариса Викторовна отвернулась. Прижала к себе. Он уткнулся мне в шею, тёплый, маленький. И я подумала: нет, так нельзя.
Но вслух ничего не сказала.
Дальше было интереснее.
Лариса Викторовна приходила каждый день. Сначала помогала: варила суп, стирала, гуляла с Тимкой. Я была благодарна. Очень.
Но вместе с помощью приходили инструкции.
— Не целуй его в губы. Это негигиенично.
— Не бери его на руки каждый раз, когда плачет. Приучишь — потом сама не рада будешь.
— Не разговаривай с ним этим голосом. Он же не идиот.
— Не надевай ему это. Слишком яркое. Мальчики должны носить спокойные цвета.
Яркое — плохо. Внимание — плохо. Эмоции — плохо.
Всё, что я делала, было неправильным.
Однажды я кормила Тимку грудью. Он присосался, сопел довольно, и мне было хорошо. Просто хорошо. Я гладила его по голове, целовала в макушку.
Лариса Викторовна зашла в комнату и нахмурилась:
— Зачем ты его так тискаешь?
— Не тискаю. Просто целую.
— Это лишнее. Ему нужно есть, а не нежности.
— Ему два месяца.
— Вот именно, — сказала она. — Сейчас привыкнет, потом будет требовать постоянно.
Я посмотрела на неё и вдруг поняла: она серьёзно. Она действительно считает, что ребёнку не нужна нежность.
— Лариса Викторовна, — сказала я осторожно, — но ведь он маленький. Ему важно чувствовать…
— Что чувствовать? — перебила она. — Любовь? Любовь — это не сюсюканье. Любовь — это правильное воспитание.
Правильное воспитание.
Я промолчала. Как обычно. Потому что не хотела скандала. Потому что она помогала нам с деньгами. Потому что устала. Потому что боялась, что я неправа.
Но внутри что-то начало трескаться.
Точка кипения случилась через четыре месяца.
Мы были у Ларисы Викторовны на семейном обеде. Дима, я, Тимка, его брат с женой, тётя какая-то.
Я надела джинсы и свободную рубашку. Ничего особенного. Просто удобно.
Лариса Викторовна встретила нас в дверях, окинула меня взглядом и сказала:
— Переоденься.
— Что?
— У меня в шкафу есть юбка. Надень её.
— Лариса Викторовна, я в джинсах. Это нормально.
— Нет, это не нормально, — сказала она спокойно. — Мы семейный обед устраиваем, а не пикник. Переоденься, пожалуйста.
Я посмотрела на Диму. Он смотрел в пол.
— Дим, — сказала я тихо, — скажи что-нибудь.
Он поднял голову, посмотрел на маму, на меня, снова на маму.
— Ну мам, может, не обязательно?
— Обязательно, — отрезала она. Всё ещё с улыбкой, но голос стал твёрдым.
Я стояла в прихожей с ребёнком на руках и чувствовала, как внутри всё сжимается в один горячий ком.
— Нет, — сказала я.
Лариса Викторовна удивлённо подняла брови:
— Что — нет?
— Я не буду переодеваться.
Повисла тишина. Дима замер. Тётя в гостиной сделала вид, что не слышит, но явно слышала.
— Ты сейчас серьёзно? — спросила Лариса Викторовна. Голос стал холоднее.
— Да, — сказала я. — Я в нормальной одежде. Я не пойду переодеваться, потому что вам не нравятся мои джинсы.
— Дима, — Лариса Викторовна посмотрела на сына. — Ты это слышишь?
Дима молчал. Секунд пять. Десять. Потом сказал тихо:
— Давайте не будем устраивать сцену. Просто… ну, переоденься, ну пожалуйста.
Вот тогда что-то во мне сломалось.
— Серьёзно? — спросила я, глядя на него. — Прямо сейчас?
— Ну это же не проблема! — вспылил он. — Просто юбка, блин! Из-за чего сыр-бор?
Я посмотрела на него. На его маму. На этот коридор с зеркалом, где я должна была превратиться в «правильную».
— Я ухожу, — сказала я.
— Что? — не понял Дима.
— Я ухожу. С Тимкой. Домой.
— Ты не можешь просто уйти!
— Могу, — сказала я. — Смотри.
Я развернулась и вышла.
Дима догнал меня у лифта:
— Ты офигела?!
— Нет, — сказала я. — Офигела я два года назад, когда поменяла свадебное платье. А сейчас просто прозрела.
— Из-за какой-то юбки ты устраиваешь скандал?!
— Это не из-за юбки! — я почувствовала, как голос дрожит. — Это из-за того, что ты каждый раз выбираешь её. Каждый. Раз.
Он молчал.
— Я два года живу так, как удобно ей, — продолжила я. — Одеваюсь, как она говорит. Убираюсь, как она учит. Воспитываю ребёнка, как она считает правильным. А ты молчишь. Или хуже — соглашаешься с ней.
— Она просто…
— Не надо, — перебила я. — Не надо говорить "она просто". Она не "просто". Она управляет нами. А ты позволяешь.
Лифт приехал. Я зашла. Дима стоял на пороге.
— Если ты сейчас уедешь, — сказал он, — всё. Понимаешь? Всё.
Я нажала кнопку первого этажа.
— Понимаю, — сказала я.
Двери закрылись.
Я пришла домой, накормила Тимку, уложила спать. Села на кухне с чаем и заплакала.
Дима пришёл через час. Злой, растерянный.
— Ты хоть понимаешь, что устроила?
— Понимаю, — сказала я спокойно.
— Мама в слёзах! Она говорит, что ты её оскорбила!
— Я не сказала ни одного грубого слова.
— Ты ушла с обеда!
— Потому что не собираюсь переодеваться, когда мне говорят. Дим, мне двадцать пять лет. Я взрослый человек. Да, я рано потеряла родителей и меня воспитывала бабушка. Конечно я восприняла твою маму как человека, к мнению которого стоит прислушиваться. Но это уже слишком.
Он сел напротив, закрыл лицо руками:
— Я не понимаю, что происходит. Всё было нормально.
— Нет, — сказала я. — Не было. Нормально было только тебе.
Он посмотрел на меня:
— И что теперь?
— Теперь я живу по-своему, — сказала я. — Одеваюсь, как хочу. Воспитываю сына, как считаю правильным. Принимаю твою маму в гости, когда МЫ приглашаем. А не когда она считает нужным зайти.
— Она нам помогла с квартирой!
— Знаю. И я благодарна. Но это не значит, что она купила право управлять моей жизнью.
Он молчал. Потом сказал тихо:
— Мама говорит, что мне надо выбирать.
Внутри похолодело. Но я кивнула:
— Тогда выбирай.
Он ушёл в комнату. Я осталась на кухне.
Три дня мы жили как соседи. Говорили только о бытовом: кто гуляет с Тимкой, что купить, когда оплатить счета.
На четвёртый день Дима сказал:
— Я позвонил маме.
Я замерла.
— И?
— Сказал, что ты права.
Я не поверила:
— Что?
— Ну… — он потёр лицо. — Не во всём. Но в главном. Я правда всегда выбирал её. И это неправильно.
Я молчала, боясь пошевелиться, чтобы он не передумал.
— Я сказал ей, что мы живём отдельно. И она не может просто приходить, когда хочет. И что ты сама решаешь, что надевать и как воспитывать Тимку.
— И что она?
— Обиделась, — признался он. — Сказала, что я предал семью. Повесила трубку.
Я подошла к нему, обняла:
— Спасибо.
— Это пиздец как трудно, — сказал он. — Я всю жизнь делал, как она говорит.
— Знаю.
— Мне реально страшно.
— Мне тоже.
Мы обнялись крепче. Тимка заворочался в кроватке, и мы вместе пошли к нему.
Лариса Викторовна не звонила три недели. Потом написала SMS: «Приходите в субботу. Поговорим».
Мы пришли. Она встретила нас сдержанно, без объятий. Налила чай, села напротив.
— Значит так, — сказала она. — Я подумала. И решила, что имею право высказаться.
Я приготовилась к лекции.
— Я вырастила троих детей, — продолжила она. — Все выросли нормальными людьми. Я знаю, как надо.
Дима хотел что-то сказать, но она подняла руку:
— Но, — она посмотрела на меня, — возможно, я перегнула. С одеждой. С… советами.
Я молчала.
— Я просто хотела помочь, — сказала она тише. — Думала, ты молодая, неопытная. Мне казалось, что без меня вы не справитесь.
— Мы справились бы, — сказала я.
— Справились бы, — согласилась она. Помолчала. — Извини.
Я не ожидала. Честно. Просто не ожидала услышать это слово.
— Я тоже, — сказала я. — Извините, что так резко ушла тогда.
Она кивнула:
— Ладно. Давайте попробуем… по-другому.
И мы попробовали.
Прошло полгода. Лариса Викторовна приходит теперь несколько раз в неделю. Звонит заранее, спрашивает, удобно ли. Приносит пироги. Играет с Тимкой. Иногда всё ещё пытается дать совет, но останавливается на полуслове и говорит: «Хотя вам виднее».
Это не идеально. Иногда всё ещё бывает напряжённо. Иногда она закатывает глаза на мои джинсы. Иногда я закатываю глаза на её замечания.
Но это — честно.
И в этой честности, как ни странно, нам всем дышится легче.
Ирина Грана
Если история задела — поддержи её лайком и подпиской.
История вымышленная, все совпадения случайны.