Шум, свет и многоголосие Белого зала начали давить на Анну с новой силой, несмотря на защиту Дмитрия. Слишком много лиц, слишком много имён, слишком много улыбок, в которых она с трудом различала искренность и вежливый интерес. Её внутренний аккумулятор, и без того не рассчитанный на подобные мероприятия, был близок к нулю. Она ловила себя на том, что ищет глазами выход — не из зала, а из самого этого блестящего, душного кокона.
Дмитрий, казалось, чувствовал её состояние. В паузе между разговорами он тихо сказал:
— Здесь есть балкон. Если нужен глоток воздуха.
Она кивнула с такой благодарностью, что он чуть заметно улыбнулся. Он провёл её через небольшую боковую дверь, скрытую в стене, обитой штофом. Они вышли на узкий, застеклённый балкон, выходивший во внутренний двор академии. Здесь было тихо, холодно и темно. Только слабый свет из зала пробивался сквозь стеклянную дверь, да где-то внизу горел фонарь, бросая длинные тени на заснеженные кусты.
Воздух был морозным, чистым, обжигающим лёгкие после спёртой атмосферы раута. Анна глубоко вдохнула, ощущая, как напряжение понемногу спадает с плеч.
— Спасибо, — выдохнула она, прислонившись к холодной каменной балюстраде. — Там… тяжело.
— Знаю, — просто сказал Дмитрий, стоя рядом. Он смотрел не на неё, а в ночное небо, где сквозь городскую засветку проглядывали редкие звёзды. — Мне тоже всегда тяжело.
Это признание, сделанное таким спокойным, усталым тоном, заставило её посмотреть на него. В полумраке его профиль казался более резким, но и более уязвимым. Он не играл сейчас никакой роли.
— Но вы так легко со всем справляетесь, — заметила Анна. — Кажется, вы родились в этом мире.
— Я в нём вырос, — поправил он. — Это не одно и то же. Я просто выучил правила игры. Как учат гаммы. Это не значит, что мне это нравится.
Они помолчали, слушая, как из-за двери доносится приглушённый смех и звон бокалов.
— А что вам нравится? — спросила Анна, набравшись смелости. — На самом деле? Не то, что вы должны любить как музыкант.
Он повернул к ней голову, и в его глазах, отражавших свет фонаря, мелькнуло удивление, а затем задумчивость.
— Простые вещи, — наконец сказал он. — Тишину. Вот такую, как сейчас. Когда никто не ждёт, не оценивает. Возможность сыграть что-то просто потому, что хочется. А не потому, что это в программе конкурса. — Он помолчал. — Вашу игру, например. Вот ту, что в пустом классе.
Анна почувствовала, как по её щекам разливается тёплый румянец, несмотря на холод.
— Мою игру? Но вы же всегда…
— Всегда что? — он перебил её, и в его голосе не было прежней резкости. — Критиковал? Да. Потому что меня учили видеть недостатки. Это первое, чему учат, когда готовят к победам. Найти слабое место и устранить его. Но я… я не научен видеть и ценить достоинства. Особенно такие, как у вас.
— Какие? — прошептала Анна.
Дмитрий вздохнул, и его дыхание превратилось в маленькое облачко пара в холодном воздухе.
— Свободу. Искренность. Вы играете не для того, чтобы доказать, что вы лучше всех. Вы играете, потому что не можете не играть. Потому что это ваш способ дышать. И в этом есть… чистота. От которой у меня иногда сжимается здесь. — Он негромко стукнул себя кулаком в грудь.
Анна слушала, затаив дыхание. Это был не комплимент. Это было откровение. Признание в чём-то большем, чем уважение.
— А я… я вам завидую, — вдруг вырвалось у неё.
Теперь удивился он.
— Чему? Моей безупречной технике? Связям? Званию «вундеркинда»?
— Нет, — покачала головой Анна. — Вашей силе. Вашей воле. Вы выдерживаете такое давление… со стороны отца, общества, самого себя. Я бы сломалась. На первом же круге.
— Вы не сломались, — тихо сказал он. — Вы приехали сюда. Вы стояли перед моим отцом и играли так, что он вас заметил. Вы спорили со мной. Вы не сломались, Анна. Вы просто другая. Ваша сила — в гибкости. В умении гнуться, но не ломаться. А моя… — он горько усмехнулся, — моя сила в том, чтобы не гнуться вовсе. Пока не треснешь.
В его словах было столько горечи и усталости, что Анне захотелось протянуть руку и коснуться его, утешить. Но она не посмела.
— А о чём вы мечтаете? — спросила она вместо этого, чтобы перевести разговор. — Когда остаётесь один и никто не слышит?
Дмитрий долго смотрел в темноту.
— Мечтаю перестать бояться, — наконец признался он. — Бояться ошибиться. Разочаровать. Перестать быть тем, кого все ждут. Мечтаю сыграть один-единственный концерт, где в зале не будет ни одного важного лица. Только те, кто пришёл ради музыки. А не ради имени Волконского на афише.
Он говорил так, будто сбрасывал с плеч тяжёлый, невидимый груз, который нёс годами.
— А вы? — спросил он, поворачиваясь к ней.
— Я мечтаю, чтобы моя музыка стала кому-то по-настоящему важна, — сказала Анна просто. — Не просто красивым фоном. А чтобы кто-то услышал в ней что-то своё, почувствовал поддержку, утешение… как я сама чувствую, слушая великих. И ещё… я мечтаю не потерять ту самую «провинциальную чувствительность», над которой вы когда-то смеялись. Потому что теперь я понимаю — это не слабость. Это моя суть.
Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое — глубокое, почти болезненное понимание.
— Никогда не теряйте её, — сказал он так тихо, что слова едва долетели до неё. — Пожалуйста. Это… самое ценное, что у вас есть. И чего никогда не было у меня.
В этот момент из зала донёсся особенно громкий взрыв смеха. Они оба вздрогнули и одновременно посмотрели на застеклённую дверь, а потом — друг на друга. И в этом мгновенном, синхронном движении, в этом общем взгляде, полном взаимного понимания и какой-то щемящей нежности, что-то случилось.
Тишина между ними стала иной. Она была наполнена не неловкостью, а чем-то звенящим, трепетным, как струна перед самым первым звуком. Холодный воздух будто сгустился. Анна видела, как он смотрит на неё, и в его взгляде не было ни привычной оценки, ни усталой отстранённости. Было живое, человеческое внимание. И впервые — открытый, беззащитный интерес. К ней. Не к её таланту, а к ней самой.
Она чувствовала, как учащённо бьётся её сердце, и знала, что это уже не от страха или волнения перед публикой. Это было от близости. От этой невероятной близости, возникшей за несколько минут разговора в темноте.
— Нам, наверное, пора возвращаться, — тихо сказал Дмитрий, но не сделал ни шага.
— Да, — кивнула Анна, тоже не двигаясь с места.
Они ещё секунду смотрели друг на друга, и в этой паузе повисло то самое, первое, едва уловимое романтическое напряжение. Оно было тонким, как паутинка, но невероятно прочным. Оно связывало их не общими интересами или обязательствами, а этой внезапно открывшейся глубиной, этой взаимной исповедью душ.
Потом он всё-таки отступил, открыл дверь, пропуская её вперёд. Тёплый, насыщенный звуками и запахами воздух зала обрушился на них, но он уже не казался таким враждебным. Анна шла рядом с ним обратно в шум и свет, но часть её осталась там, на холодном балконе, с его словами о зависти и свободе, с его усталым признанием и с этим новым, трепетным чувством, которое только что родилось в темноте под зимними звёздами.