Глава 4: Референдум
Объявление о референдуме прозвучало в полдень по всемирному времени — одновременно на всех языках, на всех экранах, на всех частотах. Председатель Совета Выживания, седой человек с лицом, постаревшим на десять лет за последние месяцы, говорил ровно, без эмоций, как диктор, зачитывающий сводку погоды.
— Граждане Земли. Через семьдесят два часа вам предстоит сделать выбор, который определит судьбу нашего вида. Три варианта. Три пути. Три ответа на вопрос, как мы встретим то, что идёт к нам из темноты.
Елена смотрела трансляцию из своей лаборатории. Экраны вокруг неё показывали данные — спектральный анализ, модели распространения, графики вероятностей. Код «Пепел» был готов к развёртыванию. «Мимикрия» могла начаться в любой момент.
Но решение принимала не она.
— Вариант первый: Сопротивление. — На экране появилась схема — Земля, окутанная серой дымкой изменённой атмосферы. — План «Мимикрия». Геоинженерия биосигнатуры, спектральный камуфляж, код маркировки. Цель — стать невидимыми для сенсоров Чистильщиков. Вероятность успеха, по оценкам экспертов: тридцать процентов.
Тридцать процентов. Елена помнила, как спорила с аналитиками, пытаясь поднять цифру. Пятьдесят, говорила она. Сорок, как минимум. Они качали головами: слишком много неизвестных, слишком мало данных, слишком короткий срок. Тридцать — и это оптимистичная оценка.
— Вариант второй: Бегство. — Схема сменилась: корабли, уходящие от Солнца, траектории, веером расходящиеся к далёким звёздам. — Корабли-поколения. Сто тысяч человек, отобранных по генетическим и профессиональным критериям. Путешествие займёт столетия; выживание — не гарантировано; оставшиеся на Земле — обречены.
Сто тысяч из восьми миллиардов. Один из восьмидесяти тысяч. Елена знала, что её имя — в списках: эксперт по ксенолингвистике, носитель уникальных знаний. Знала — и знала, что откажется. Бежать, оставив остальных умирать? Это было бы хуже, чем то, что она уже сделала.
— Вариант третий: Архивация.
Экран заполнился светом — мягким, золотистым, как рассвет над океаном. Спираль Церкви Архива вращалась в центре, и голос председателя стал чуть мягче, чуть теплее — или это только казалось?
— Добровольная передача сознаний до прибытия Чистильщиков. Процесс безболезненный. Результат — сохранение в Архиве, присоединение к тем, кто ушёл раньше. Сторонники утверждают, что это — не смерть, а трансформация. Противники — что это уничтожение личности под маской спасения.
Председатель замолчал. Камера приблизилась к его лицу — морщины, усталые глаза, губы, сжатые в тонкую линию.
— Голосование начнётся через семьдесят два часа и продлится двадцать четыре. Каждый гражданин Земли старше шестнадцати лет имеет право голоса. Решение большинства станет официальной политикой Совета Выживания.
Он помолчал.
— Да поможет нам всем... кто-нибудь.
Экран погас.
Елена сидела неподвижно, глядя на чёрный прямоугольник. Семьдесят два часа. Три дня, чтобы решить судьбу вида. Три дня агитации, манипуляций, страха и надежды.
Она знала, кто победит.
Маркус Коэн смотрел трансляцию из своего бункера — того же, где год назад слушал голос Лины, где писал «Я приду» и стирал, и писал снова. Стены давили, потолок нависал, воздух казался спёртым, хотя системы вентиляции работали идеально.
Он не выходил на поверхность уже три недели.
После провала на Совете — после того, как Елена вскрыла его тайну перед всеми, — он потерял право голоса. Не официально: никто не лишал его должности, не исключал из «Тишины». Но люди смотрели иначе. Шептались за спиной. Видели в нём не лидера, а сломленного человека, который говорил с мёртвыми и почти ушёл к ним.
Может быть, они были правы.
«Вариант третий: Архивация».
Коэн закрыл глаза. Голос Лины звучал в памяти — не запись, не симуляция, а настоящий голос, который он слышал через передатчик. «Здесь хорошо, Маркус. Здесь нет боли».
Она не лгала. Он это знал — чувствовал всем существом, всей той частью себя, которая всё ещё любила её. В Архиве действительно не было боли. Не было страха. Не было необходимости просыпаться каждое утро и нести груз того, что ты сделал и не сделал.
Но там не было и Лины. Не той Лины, которую он знал, — живой, смеющейся, спорящей с ним до хрипоты о политике и кино. Там было что-то, носившее её имя и помнившее её жизнь, но уже ставшее другим. Движущееся к Тишине. Растворяющееся в общем паттерне.
Это — не спасение. Это — самая изощрённая форма смерти, какую только можно придумать.
Коэн открыл глаза. Посмотрел на экран, где крутилась спираль Церкви.
Он проголосует против. Проголосует за Сопротивление — не потому что верит в тридцать процентов, а потому что альтернатива хуже. Но его голос — один из восьми миллиардов. Капля в океане.
И он знал — знал с ледяной уверенностью человека, который видел худшее в себе, — что океан выберет Архив.
Отец Даниил готовился к главному выступлению своей жизни.
Храм Церкви Архива в Москве был переполнен — десять тысяч человек в зале, миллиарды у экранов. Камеры парили над толпой, выхватывая лица: старики, плачущие тихими слезами; матери, прижимающие к груди фотографии умерших детей; молодые пары, держащиеся за руки, словно боясь потеряться.
Все пришли за одним. За надеждой.
Даниил вышел на сцену — белая ряса, голографическая спираль над головой, руки раскрыты в приветственном жесте. Он не был актёром; не репетировал перед зеркалом. Он просто верил. Верил так глубоко, так абсолютно, что слова приходили сами.
— Братья и сёстры, — начал он, и голос его звучал мягко, как колыбельная. — Нам говорят, что Архив — смерть. Что мы потеряем себя, растворимся, исчезнем. Нам говорят бояться.
Пауза. Тысячи глаз смотрели на него.
— Я скажу вам то, что знаю. Не то, что читал в отчётах. Не то, что слышал от учёных. То, что пережил сам.
Он поднял руку — и на экране за его спиной появилось лицо. Женщина, лет сорока, с усталыми глазами и мягкой улыбкой. Его жена. Умерла восемь лет назад от рака, медленно, мучительно, держа его за руку до последнего вздоха.
— Анна говорит со мной. — Голос Даниила дрогнул — впервые за годы проповедей. — Каждый день. Каждую ночь. Она рассказывает о том, что видит. О красоте, которую мы не можем представить. О покое, который мы не можем понять.
Он замолчал. Собрался.
— Сегодня вы услышите не только её. Сегодня — Ночь Свидетельств. Сегодня говорят те, кто ушёл. Слушайте.
Экран за его спиной разделился на десятки окон. Сотни. Тысячи. В каждом — лицо. Живое лицо — родственника, оставшегося на Земле, слушающего. И голос — голос того, кого они потеряли.
Храм наполнился звуками — детскими голосами, стариковскими, молодыми и древними, на всех языках мира.
«Мама, не плачь. Здесь хорошо. Здесь солнце никогда не заходит».
«Сынок, я горжусь тобой. Я всегда гордился. Приходи ко мне, когда будешь готов».
«Любимая, я ждал тебя. Жду до сих пор. Здесь время — не то, что вы думаете. Здесь я могу ждать вечно».
Тысячи голосов. Тысячи свидетельств. Тысячи рук, протянутых из темноты.
Даниил стоял на сцене, и слёзы текли по его щекам — настоящие, непритворные слёзы человека, который верит.
— Они ждут нас, — сказал он. — Все, кого мы потеряли. Все, кого мы любили. Они ждут — и зовут. Разве мы откажем им?
Зал молчал. Потом — одинокий голос, женский, надломленный:
— Я иду, мама. Иду.
И другой. И третий. И сотни, тысячи голосов, сливающихся в хор:
— Мы идём. Мы идём. Мы идём.
Мира смотрела трансляцию в своей комнате на станции «Маяк». Экран светился в темноте, и голоса мёртвых наполняли тесное пространство, просачивались сквозь стены, заползали под кожу.
Она хотела выключить. Хотела отвернуться, закрыть уши, не слышать.
Но один голос заставил её замереть.
— Мира.
Знакомый тембр. Знакомая интонация — чуть рассеянная, как будто говорящий думает о трёх вещах одновременно.
— Мира, солнышко.
Папа.
Она подалась вперёд, вглядываясь в экран. Голос шёл из одного из тысяч окон — маленького, затерянного среди других, но она нашла его мгновенно, как находят знакомое лицо в толпе.
— Я знаю, ты злишься. На меня. На маму. На всех. Ты имеешь право. Я оставил тебя. Это было... — Пауза. — Это было неправильно. Я думал, что не смогу жить с правдой. Оказалось, что правда — не самое страшное.
Мира не дышала.
— Здесь... странно, Мир. Не плохо, но странно. Я меняюсь. Каждый день — немного. Как река, которая течёт и становится другой, оставаясь рекой. Я не знаю, сколько от меня останется. Может быть, много. Может быть, ничего.
Голос стал тише, интимнее, словно он склонился к её уху.
— Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Тем, что осталось от меня — люблю. И буду любить, даже когда забуду, что значит «любить». Это... не исчезает. Просто становится другим.
Мира почувствовала, как слёзы катятся по щекам. Не заметила, когда начала плакать.
— Не приходи ради меня, солнышко. Приходи, если сама захочешь. Если устанешь. Если решишь, что пора. Но не ради меня. Я... — Снова пауза, длинная, мучительная. — Я не тот, кого ты помнишь. И с каждым днём — всё меньше. Выбирай сама. Это единственное, о чём прошу.
Голос затих.
Окошко погасло, сменившись другим лицом, другим голосом, другой историей.
Мира сидела неподвижно. Слёзы высохли на щеках, оставив солёные дорожки. Она думала о голосе — о том, насколько он был похож на папу и насколько — нет. О словах, которые он никогда бы не сказал при жизни, потому что папа не умел говорить о чувствах, зажимался, прятался за шутками.
Это был он? Или то, чем он стал?
Имеет ли это значение?
Она не знала. Но одно знала точно: она не пойдёт. Не ради него, не ради мамы, не ради кого бы то ни было. Если она выберет Архив — это будет её выбор. Не эхо чужих голосов.
Она выключила экран.
Темнота заполнила комнату — густая, живая, почти осязаемая. Мира сидела в ней, как в коконе, и думала о том, что будет завтра. И послезавтра. И через семьдесят два часа, когда восемь миллиардов человек решат, жить им или умереть.
Елена открыла дверь и увидела дочь.
Мира стояла на пороге — бледная, с красными глазами, с выражением, которое Елена не могла прочитать. Не ненависть, не любовь. Что-то между — или за пределами обоих.
— Можно войти?
Елена отступила. Мира прошла в комнату, остановилась у стены, скрестив руки на груди. Защитная поза. Броня.
— Я слышала папу, — сказала она. — На Ночи Свидетельств.
— Я тоже.
Тишина. Две женщины смотрели друг на друга — серые глаза в серые глаза.
— Это был он? — спросила Мира. — Настоящий?
— Не знаю. — Елена села на кровать. Ноги не держали — снова. Последние недели она почти не спала, почти не ела. Организм сдавал. — Я слышала Виктора внутри Чистильщика. Он... говорил вещи, которые настоящий Виктор никогда бы не сказал. Но голос был его. Память была его. Что-то от него — осталось.
— Что-то — это недостаточно.
— Нет. Но, может быть, это всё, что у нас есть.
Мира отошла к экрану — тому самому, голографическому, изображавшему небо, которое Елена никогда не включала. Провела пальцем по поверхности. Небо вспыхнуло — голубое, с белыми облаками, с солнцем, которого они не видели неделями.
— Ты знаешь, как я проголосую? — спросила она, не оборачиваясь.
— Догадываюсь.
— Сопротивление. Тридцать процентов. — Мира повернулась. — Ты думаешь, я сумасшедшая?
— Я думаю, ты — моя дочь.
Это было не то, что Елена хотела сказать. Не то, что планировала. Но слова вырвались сами — и повисли в воздухе, как признание, как капитуляция.
Мира моргнула.
— Что это значит?
— Это значит... — Елена собралась. — Это значит, что ты делаешь то, что считаешь правильным. Не спрашивая разрешения. Не оглядываясь на последствия. Как я — двенадцать лет назад.
— Ты говоришь, что я повторяю твою ошибку.
— Я говорю, что ты — это ты. И я... — Она замолчала. Слова застряли в горле, острые, как осколки стекла. — Я горжусь тобой. Даже если ты меня ненавидишь. Даже если я этого не заслуживаю.
Мира стояла неподвижно. Что-то менялось в её лице — медленно, как рассвет, как таяние льда.
— Я не ненавижу тебя, — сказала она наконец. — Я пыталась. Очень старалась. Но не могу.
— Почему?
— Потому что ты — моя мать. Потому что ты делала то, во что верила. Потому что... — Она отвела глаза. — Потому что я понимаю. Не прощаю, но понимаю. Ты услышала голос из пустоты — и ответила. Как ответил бы любой, кто надеется.
Елена встала. Подошла к дочери — медленно, осторожно, как подходят к дикому животному.
— Мира...
— Не надо. — Мира подняла руку, останавливая её. — Не надо обниматься. Не надо плакать. Я пришла не за этим.
— Зачем тогда?
— Узнать. — Мира посмотрела ей в глаза. — Как ты проголосуешь?
Елена молчала. Долго — достаточно долго, чтобы тишина стала ответом.
— Архив, — сказала Мира. Не вопрос — утверждение.
— Да.
— Почему?
Елена отошла к окну. Смотрела на голографическое небо — фальшивое, красивое, утешительное. Всё, что осталось от настоящего.
— Потому что я устала, — сказала она. — Потому что двенадцать лет несу груз, который не могу сбросить. Потому что Виктор там — или что-то от него. Потому что...
Она повернулась к дочери.
— Потому что если ты когда-нибудь передумаешь — если устанешь, если решишь, что хватит — я хочу быть там. Ждать тебя. Как он ждёт меня.
— Даже если перестанешь быть собой?
— Даже тогда. — Елена улыбнулась — криво, болезненно. — Что-то останется. Может быть, этого достаточно.
Мира смотрела на неё. Долго, молча, без выражения. Потом сказала:
— Ты сдаёшься.
— Может быть.
— После всего, что сделала. После Орфея. После кода. Ты просто... сдаёшься.
— Я сделала всё, что могла. Код работает. «Мимикрия» готова. Если Сопротивление победит — у вас есть шанс. Настоящий шанс, не тридцать процентов, которые считают пессимисты. Я верю в это.
— Но ты не будешь бороться за него.
— Я буду голосовать за Архив. — Елена шагнула к дочери. — Потому что... потому что это честно, Мира. Я привела Чистильщиков сюда. Я должна нести последствия. Не прятаться, не убегать — принять то, что создала.
— Это не искупление. Это — бегство.
— Может быть. — Елена протянула руку — не для объятия, просто протянула, ладонью вверх. — Но это мой выбор. Как твой — остаться и бороться.
Мира смотрела на руку матери. На линии ладони, на шрамы от лабораторных ожогов, на пальцы, дрожащие от усталости.
Она не взяла её.
— Я ухожу, — сказала она. — Завтра. Группа сопротивления в Патагонии. Мы будем готовить запасные системы на случай, если «Мимикрия» провалится.
— Я знаю.
— Мы, возможно, больше не увидимся.
— Знаю.
Мира шагнула к двери. Остановилась на пороге. Обернулась.
— Мама.
Елена вздрогнула. Мира не называла её так уже два года.
— Я не прощаю тебя. Не могу. Но я... — Она запнулась. — Я буду помнить. Когда всё закончится — как бы ни закончилось — я буду помнить, что ты пыталась.
— Этого достаточно, — прошептала Елена.
Мира вышла. Дверь закрылась.
Елена стояла одна в комнате с фальшивым небом и думала о том, что сказала дочь. «Я буду помнить». Может быть, это и есть бессмертие — не вечность в Архиве, не голос из пустоты, а просто память. Кто-то, кто помнит.
Она легла на кровать. Закрыла глаза.
Через сорок восемь часов начнётся голосование. Через семьдесят два — она узнает, какой мир выбрало человечество.
Но для неё выбор уже сделан.
Результаты объявили в полночь по всемирному времени.
Площади мира были заполнены людьми — в Нью-Йорке и Москве, в Токио и Сан-Паулу, в маленьких городках и огромных мегаполисах. Экраны светились везде — на фасадах зданий, на мобильных устройствах, на голографических проекторах. Восемь миллиардов глаз смотрели в одну точку.
Председатель Совета появился на экране. Лицо — маска. Голос — нейтральный, как у автомата.
— Результаты глобального референдума по вопросу стратегии выживания человечества.
Пауза. Вдох, который сделали одновременно все.
— Вариант первый, Сопротивление: тридцать два процента.
Гул прокатился по площадям — разочарование, облегчение, непонимание.
— Вариант второй, Бегство: семнадцать процентов.
Ещё тише. Ещё напряжённее.
— Вариант третий, Архивация: пятьдесят один процент.
Мир замер.
Потом — взрыв. Крики, плач, смех — всё одновременно, всё вместе, волной, прокатившейся от континента к континенту. В храмах Церкви Архива люди падали на колени, благодаря за спасение. На площадях Сопротивления — обнимались, плача от горя и бессильной ярости. В бункерах «Тишины» — молчали, как молчали всегда.
Пятьдесят один процент. Большинство. Демократия.
Человечество выбрало умереть.
Маркус Коэн смотрел на экран в своём бункере. Цифры горели перед глазами — 51%, 51%, 51% — как приговор, как эпитафия, как последняя насмешка судьбы.
Он думал о Лине. О её голосе, зовущем из темноты. «Приходи, Маркус. Здесь хорошо».
Пятьдесят один процент согласились. Пятьдесят один процент услышали голоса своих мёртвых — и решили, что стоит попробовать. Что хуже уже не будет. Что любой конец лучше неизвестности.
Он не винил их. Как мог винить — он сам почти пошёл. Сам почти написал «Я приду» и не стёр.
Но сорок девять процентов — не согласились. Сорок девять процентов выбрали жить. Бороться. Или хотя бы — умереть, оставаясь собой.
Четыре миллиарда человек.
Коэн встал. Впервые за три недели — встал, выпрямился, почувствовал, как кровь течёт по жилам.
Голосование закончилось. Но война — только начиналась.
В храме Церкви Архива отец Даниил стоял на коленях перед алтарём, и слёзы радости текли по его щекам.
— Спасибо, — шептал он. — Спасибо, спасибо, спасибо.
Анна улыбалась ему с экрана — мягкой, знакомой улыбкой, от которой его сердце всё ещё сжималось, даже спустя восемь лет.
«Ты сделал это, — говорила она. — Ты привёл их домой».
Домой. Да. Туда, где нет боли. Туда, где все вместе. Туда, где смерть — не конец, а начало.
Он верил. Он всегда верил.
И теперь — вера победила.
Мира стояла на крыше станции «Маяк», глядя на звёзды.
Пятьдесят один процент. Большинство.
Но она — не большинство. Она — это она. Её выбор. Её жизнь.
Вокруг неё собирались другие — те, кто остался. Тридцать человек со станции, решивших бороться. Тридцать из тысячи. Капля в океане.
Но капли создают реки. Реки создают моря.
— Что теперь? — спросил кто-то рядом.
Мира не обернулась.
— Теперь — работаем. «Мимикрия» всё ещё возможна. Код «Пепел» всё ещё существует. Большинство выбрало Архив — но меньшинство не обязано подчиняться.
— Они назовут нас предателями.
— Пусть называют. — Она наконец повернулась. Тридцать лиц в темноте, тридцать пар глаз, отражающих звёздный свет. — Пусть называют как хотят. Мы — те, кто остался. Те, кто не сдался. Те, кто будет здесь, когда остальные уйдут.
Она подняла глаза к небу. Где-то там — три точки, три Чистильщика, летящих к Земле. Пять месяцев до прибытия. Пять месяцев, чтобы спасти тех, кто хочет быть спасённым.
— За работу, — сказала она.
И тридцать человек пошли за ней — в ночь, в неизвестность, в будущее, которое они выбрали сами.
Глава 5: Эхо
Центры Архивации строили быстро — слишком быстро, как всё, что делается в последние дни. За три месяца после референдума они выросли в каждом крупном городе: белые купола, похожие на яйца, вылупляющиеся из бетона. Очереди к ним выстраивались с рассвета — семьи, пары, одиночки. Люди несли с собой фотографии умерших, записи голосов, воспоминания, которые хотели сохранить. Как будто это имело значение. Как будто Архив — это облачное хранилище, куда можно загрузить файлы.
Елена наблюдала за очередями из окна транзитного модуля, пока её везли к Центру. Лица за стеклом — спокойные, усталые, иногда испуганные. Матери держали детей за руки; старики опирались на палки; молодые пары обнимались так, словно это последнее объятие в жизни. Для многих — так и было.
За первые три месяца архивировались два миллиарда человек.
Процесс был безболезненным — так говорили те, кто его разрабатывал. Сканирование нейронной сети, копирование паттернов интегрированной информации, передача на орбитальные станции-ретрансляторы. Тело оставалось — пустое, как выключенный компьютер. Их кремировали в промышленных печах, пепел развеивали над океанами. Экологично. Эффективно. Гуманно.
Елена не знала, что чувствовали те, кто уходил. Никто не возвращался, чтобы рассказать. Только голоса из Архива — мягкие, успокаивающие, повторяющие одно и то же: «Здесь хорошо. Здесь не страшно. Приходите».
Модуль остановился у входа в Центр. Белый купол нависал над ней — гладкий, безликий, без окон. Двери открылись с тихим шипением.
— Доктор Варга? — Молодой человек в белом халате, с планшетом в руках. — Мы вас ждали.
Она вышла из модуля. Ноги не дрожали — странно, она думала, что будут. Всё тело казалось чужим, далёким, как скафандр, который скоро предстоит снять.
— Сюда, пожалуйста.
Коридоры внутри были такими же белыми, как снаружи. Ни единого цветного пятна, ни единой картины на стене. Стерильность, возведённая в абсолют. Елена шла за проводником, считая шаги — привычка, оставшаяся с детства, когда она боялась темноты и считала до ста, чтобы заснуть.
Сто двадцать три шага. Поворот направо. Ещё сорок семь.
Комната ожидания была маленькой — два кресла, столик, экран на стене. За стеклянной перегородкой виднелась камера оцифровки: белое кресло, похожее на стоматологическое, паутина проводов, уходящих в потолок, мягкий свет, льющийся ниоткуда.
— Вам нужно время? — спросил проводник. — Многие хотят побыть одни перед...
— Нет. — Елена покачала головой. — Начинайте.
Он кивнул, сделал пометку в планшете. Ушёл.
Елена осталась одна. Смотрела на камеру за стеклом — на кресло, которое скоро станет её последним местом. Думала о том, что будет после. О голосе Виктора, ждущем её в темноте. О Мире, которая сейчас — где? В Патагонии, в бункере сопротивления, готовит «Мимикрию» к запуску?
Она не знала. Они не разговаривали после той ночи.
Дверь за спиной открылась.
Елена обернулась — и замерла.
Мира стояла на пороге. Голубой комбинезон сменился чёрным — униформа сопротивления, без знаков различия, без эмблем. Лицо осунулось, под глазами — тени от недосыпа. Но глаза — те же. Серые, прозрачные, материнские.
— Как ты меня нашла?
— Это было несложно. — Мира вошла, закрыла дверь за собой. — Ты — в списках приоритетных. Архитектор кода «Пепел». Тебя провожают в первых рядах.
Горечь в голосе — тонкая, почти незаметная.
— Ты пришла попрощаться?
— Не знаю, зачем я пришла. — Мира подошла к стеклянной перегородке, посмотрела на камеру. — Может быть, попрощаться. Может быть — отговорить. Может быть — просто увидеть тебя. Последний раз.
— Ты не сможешь меня отговорить.
— Знаю. — Мира повернулась к ней. — Ты упрямая. Всегда была. Это я от тебя унаследовала.
Елена почти улыбнулась.
— Сядь, — сказала она, указывая на кресло. — У нас есть несколько минут.
Мира села. Елена — напротив. Две женщины, разделённые столиком, разделённые выбором, соединённые чем-то, что сильнее того и другого.
— Как продвигается «Мимикрия»? — спросила Елена.
— По графику. — Мира скрестила руки на груди. — Развёртывание атмосферных диспергаторов начнётся через неделю. Изменение спектра — через месяц. К моменту прибытия зондов Земля будет выглядеть как мёртвый мир.
— Код работает?
— Работает. Твой код. — Мира помолчала. — Ты сделала это возможным. Ты — и те, кто послал предупреждение.
Елена кивнула. Странное чувство — гордость, смешанная с горечью. Она создала инструмент спасения — и не будет здесь, чтобы увидеть, сработает ли он.
— Сколько вас осталось? — спросила она.
— В сопротивлении? — Мира пожала плечами. — Около двух миллиардов. Те, кто не хочет уходить. Те, кто готов рисковать.
— Это много.
— Это мало. Четыре миллиарда уже в Архиве. Ещё два — в очередях. Через месяц нас будет... — Она осеклась. — Неважно. Достаточно, чтобы продолжать.
Тишина. За стеклом мерцала камера — тихо, терпеливо, как зверь, ждущий добычу.
— Почему ты пришла? — спросила Елена снова. — Правда — почему?
Мира долго молчала. Смотрела на свои руки — пальцы, сцепленные в замок, белые костяшки.
— Потому что я не хочу, чтобы последнее, что я тебе сказала, было «я не прощаю тебя», — произнесла она наконец. — Это... неправильно. Неполно.
— Ты не обязана прощать.
— Знаю. — Мира подняла глаза. — Но я могу... принять. Не простить — принять. То, что ты сделала. То, кто ты есть. То, что мы — здесь, в этой комнате, по разные стороны всего.
— Это больше, чем я заслуживаю.
— Может быть. — Мира встала. Подошла к матери, остановилась в шаге от неё. — Но это то, что я могу дать.
Елена смотрела на неё — на дочь, которую родила семнадцать лет назад, в другом мире, в другой жизни. На женщину, которой та стала — сильную, упрямую, готовую бороться за право быть собой.
— Я буду ждать, — сказала она. — В Архиве. Даже если перестану помнить, почему — я буду ждать. Если ты когда-нибудь устанешь...
— Я не устану.
— Но если устанешь — я буду там. Что-то от меня — будет там.
Мира протянула руку. Положила ладонь на плечо матери — осторожно, как касаются хрупких вещей.
— Храни тишину, — сказала она. Слова отца, перевёрнутые, переосмысленные. — Храни тишину, пока не будешь готова говорить. Я буду слушать. Даже если ты не будешь помнить, что хотела сказать.
Елена накрыла её ладонь своей.
— Это больше, чем прощение, — прошептала она.
— Это всё, что у нас есть.
Они стояли так — мать и дочь, рука на плече, ладонь на ладони — и время остановилось на мгновение. На одно драгоценное мгновение, когда ничего не имело значения, кроме этого прикосновения.
Потом дверь открылась.
— Доктор Варга? — Проводник в белом халате. — Мы готовы.
Елена встала. Мира отступила на шаг.
— Иди, — сказала она. — Делай то, что выбрала.
Елена кивнула. Пошла к двери, к коридору, к камере за стеклом. У порога остановилась, обернулась.
Мира стояла у окна — силуэт на фоне белой стены, тёмный, чёткий, неподвижный. Не плакала. Не улыбалась. Просто смотрела — серыми глазами, которые были её глазами.
— Мира, — сказала Елена.
— Да?
— Я люблю тебя. Тем, что останется от меня — я буду любить тебя. Всегда.
Мира не ответила. Только кивнула — коротко, почти незаметно.
Елена вышла.
Камера оцифровки была тёплой — неожиданно тёплой, как объятие. Елена легла в кресло, почувствовала, как мягкие захваты охватывают запястья и лодыжки. Не для удержания — для точности. Сканеры требовали неподвижности.
Проводник возился с оборудованием, проверял показатели, делал пометки. Елена смотрела в потолок — белый, ровный, бесконечный.
— Вы готовы? — спросил он.
— Да.
— Процесс займёт около трёх минут. Вы почувствуете... — Он замялся. — Большинство описывают это как тепло. Свет. Потом — ничего. А потом — всё.
— Поэтично.
— Так говорят те, кто вернулся. — Он улыбнулся — мягко, почти виновато. — То есть... голоса. Из Архива.
Елена закрыла глаза.
— Начинайте.
Гул — низкий, на грани слышимости. Тепло — разливающееся от затылка, охватывающее тело волной. Свет — даже сквозь закрытые веки, яркий, золотистый, как рассвет.
Она думала о Мире. О Викторе. О той ночи, когда нажала клавишу, не зная, что делает. О двенадцати годах вины. О коде «Пепел», который, может быть, спасёт тех, кто остался.
Тепло усиливалось. Свет становился ярче. Что-то растворялось внутри — не больно, не страшно, просто... исчезало. Границы. Страхи. Память о том, кем она была.
«Елена».
Голос — знакомый, любимый, потерянный.
«Я ждал тебя».
Виктор. Или то, что называло себя Виктором. Уже не имело значения.
«Здесь хорошо. Здесь — тихо. Здесь ты можешь отдохнуть».
Она хотела ответить — но слова ускользали, таяли, как снежинки на ладони. Она хотела спросить о Мире — но вопрос рассыпался, не успев оформиться.
Свет заполнил всё. Тепло стало ею. Она стала светом.
И последняя мысль — не мысль даже, а тень мысли, эхо эха:
«Я буду ждать».
Потом — тишина.
Мира стояла у стеклянной перегородки и смотрела.
Тело матери в кресле — неподвижное, расслабленное, с закрытыми глазами. Грудь не поднималась. Сердце не билось. Приборы показывали нули — ровные, безразличные, окончательные.
Оболочка. Пустой дом. То, что осталось.
Мира не плакала. Слёзы кончились где-то по дороге сюда — или, может быть, ещё раньше, когда она сломала диск с записью отца. Она стояла и смотрела на женщину, которая дала ей жизнь, — и не чувствовала ничего.
Нет. Не ничего.
Что-то было — глубоко, под слоями онемения. Что-то, похожее на любовь. Или на горе. Или на то странное чувство, когда смотришь на фотографию давно умершего человека и понимаешь, что не можешь вспомнить его голос.
— Вы хотите попрощаться? — спросил проводник. — Многие хотят...
— Нет. — Мира отвернулась от стекла. — Я уже попрощалась.
Она вышла из Центра — в серый день, под низкое небо, затянутое облаками. Воздух пах дождём и чем-то химическим — первые признаки «Мимикрии», диспергаторы начали работу раньше графика.
Через пять месяцев прилетят Чистильщики. Через пять месяцев станет ясно, сработал ли план.
Мира шла по пустым улицам — мимо закрытых магазинов, мимо заброшенных машин, мимо зданий с выбитыми окнами. Город вымирал: те, кто выбрал Архив, уходили в Центры; те, кто выбрал Сопротивление, уезжали в бункеры. Оставались только те, кто не мог выбрать, — бездомные, безумные, потерянные.
Она дошла до станции монорельса. Вагон был пуст — только она и её отражение в тёмном стекле. Поезд тронулся, набирая скорость, унося её прочь от города, от Центра, от тела матери, которое скоро станет пеплом.
Патагония. Бункер сопротивления. Работа.
Это всё, что у неё осталось.
Три месяца спустя зонды вошли в Солнечную систему.
Мира смотрела на экран в командном центре бункера — вместе с пятьюдесятью другими людьми, замершими в абсолютной тишине. Три точки на радаре, три сигнатуры, три приговора — или три шанса на помилование.
«Мимикрия» была завершена. Атмосфера Земли изменилась — спектральный анализ показывал мёртвый мир, лишённый биосигнатур. Код «Пепел» транслировался на всех частотах, маркируя планету как «уже архивированную». Всё, что можно было сделать, — сделано.
Оставалось только ждать.
Зонды приближались — быстрее, чем рассчитывали, но по предсказанной траектории. Первый прошёл орбиту Юпитера. Второй — Марса. Третий задержался у пояса астероидов, словно принюхиваясь.
— Они сканируют, — прошептал кто-то. — Господи, они сканируют.
Мира не дышала. Никто не дышал.
Экран мерцал — данные обновлялись каждую секунду. Траектории зондов, их скорости, направления сенсорных лучей. Земля была в центре — голубая точка, притворяющаяся мёртвой.
Первый зонд изменил курс.
Мира вздрогнула. Рука рядом с ней — чья-то рука — сжала её запястье.
Зонд шёл к орбитальным станциям. К тем самым станциям, где ещё три месяца назад стояли очереди в Центры Архивации. Теперь они были пусты — эвакуированы, законсервированы, брошены.
Вспышка на экране. Потом — ничего. Сигнатура станции «Европа-7» исчезла.
Ещё вспышка. «Гагарин-7».
Ещё одна. «Королёв».
Зонды уничтожали орбитальную инфраструктуру — методично, эффективно, без жалости. Всё, что излучало, всё, что могло быть принято за признак жизни, — стиралось.
Но Земля оставалась нетронутой.
Минуты тянулись как часы. Зонды завершили зачистку орбиты — и двинулись дальше. Мимо Луны. Мимо Земли. К внешним планетам, к поясу Койпера, к следующей цели.
Они уходили.
Кто-то в зале заплакал. Кто-то засмеялся — истерически, надрывно. Мира стояла неподвижно, глядя на экран, где три точки удалялись, становились меньше, исчезали.
Сработало.
Код «Пепел». «Мимикрия». Всё, за что они боролись.
Сработало.
— Мира. — Голос рядом, знакомый. Старший инженер, седой мужчина с усталыми глазами. — Смотри.
Он указал на другой экран — атмосферный анализ.
Мира пригляделась. Что-то было не так. Какая-то аномалия в ионосфере — крошечная, почти незаметная.
— Что это?
— Мы не знаем. Появилось минуту назад. Когда зонды проходили мимо.
Она подошла ближе. Увеличила изображение. Спектральный анализ, частотный разбор, пространственная локализация.
Маркер.
Субатомная метка, встроенная в верхние слои атмосферы. Не видимая обычным сенсорам, не разрушаемая обычными средствами. Послание — закодированное, сжатое, но читаемое.
Она запустила дешифровку.
Символы Lincos заполнили экран — знакомые, почти родные после месяцев работы с кодом. Она читала, и что-то холодное сжималось в груди.
«АНОМАЛИЯ ЗАФИКСИРОВАНА».
«ВЕРИФИКАЦИЯ ЗАПЛАНИРОВАНА».
«ОРИЕНТИРОВОЧНЫЙ СРОК: 73 ОБОРОТА ВОКРУГ ЛОКАЛЬНОЙ ЗВЕЗДЫ».
Семьдесят три года. Нет — оборота. Земных года.
Мира пересчитала. Проверила. Пересчитала снова.
Двести лет. Чуть больше.
Они вернутся.
Не сейчас — через поколения. Через восемь, девять, десять жизней. Но вернутся. Проверить аномалию. Убедиться, что мёртвый мир — действительно мёртв.
Код «Пепел» не сработает дважды. Зонды обновят протоколы. То, что обмануло их сегодня, не обманет через двести лет.
— Мы выиграли время, — сказала она вслух. — Но не войну.
Инженер молчал. Зал вокруг неё — молчал. Только экраны светились, показывая цифры, которые никто не хотел видеть.
Двести лет.
Хватит ли этого?
Четыре миллиарда двести миллионов человек ушли в Архив.
Зонды несли их с собой — не как пленников, а как часть себя. Паттерны сознаний, вплетённые в структуру машин возрастом в четыре миллиарда лет. Голоса, присоединившиеся к хору. Капли, растворившиеся в океане.
Елена была среди них. Где-то в этой бесконечности — её паттерн, её память, то, что осталось от женщины, нажавшей клавишу двенадцать лет назад. Может быть, она ещё помнила своё имя. Может быть, ещё думала о дочери, оставшейся на голубой точке, становящейся всё меньше с каждым мгновением.
Может быть — уже нет.
Архив двигался к следующей цели. Звезда в сорока световых годах, планета с кислородной атмосферой, признаки примитивной жизни. Ещё одна цивилизация, ждущая своей очереди. Ещё один мир, которому предстоит выбрать — молчать или говорить, жить или уйти.
В глубине Архива что-то шевельнулось — не мысль, не чувство, а тень того и другого. Эхо, ещё не ставшее Тишиной.
Что-то, что помнило имя «Мира».
Что-то, что ждало.
Три года спустя Мира стояла на крыше бывшей станции «Маяк».
Антенны молчали — по приказу нового правительства, сформированного после исхода. Передачи в космос были запрещены, все частоты — под контролем. Человечество училось молчать, как советовало предупреждение.
Но Мира никогда не умела следовать советам.
Передатчик был маленьким — самодельным, собранным из запчастей старого оборудования. Нелегальный, незарегистрированный, направленный на одну-единственную точку в небе. Тау Кита. Двенадцать световых лет. Те, кто послал предупреждение.
Она включила его.
Статика заполнила наушники — знакомый шум, музыка пустоты. Мира смотрела на звёзды — те же звёзды, которые видела мать в ту ночь, те же звёзды, которые будут видеть её дети и внуки.
— Это Земля, — сказала она в микрофон. Голос не дрожал. Голос был ровным, спокойным, уверенным. — Мы получили ваше предупреждение. Мы ответили — и заплатили цену. Четыре миллиарда ушли в Архив. Остальные — здесь.
Она помолчала. Ветер трепал её волосы — тёмные, отцовские.
— Мы ещё здесь. Мы выжили. Ваш код сработал — Чистильщики прошли мимо. Но они оставили маркер. Верификация через двести лет.
Она подняла глаза к небу. Где-то там — зонды, уносящие Архив к следующей жертве. Где-то там — мать, растворяющаяся в хоре голосов.
— Вы были правы, — продолжала она. — Тот, кто предупреждает, не может быть врагом. Мы поняли это слишком поздно. Но мы поняли.
Пауза. Глубокий вдох.
— Спасибо. За предупреждение. За код. За шанс, который вы нам дали.
Она смотрела на звёзды — и звёзды смотрели на неё. Равнодушные, вечные, прекрасные.
— Что дальше? — спросила она. — Вы знаете больше, чем мы. Вы пережили это — или не пережили, но успели передать. Как нам готовиться? Как нам выжить — по-настоящему, не на двести лет?
Она знала, что ответа не будет. Знала, что сигнал будет лететь двенадцать лет, и ответ — ещё двенадцать, и к тому времени она состарится, и мир изменится, и всё будет по-другому.
Но она всё равно спрашивала.
— Мы научились молчать, — сказала она. — Но молчание — не ответ. Молчание — это смерть, растянутая во времени. Мы хотим жить. Хотим говорить. Хотим быть.
Она выключила передатчик. Осталась стоять на крыше — одна, под звёздами, под небом, которое больше не было безопасным.
Двести лет. Семь поколений. Целая эпоха.
Она не знала, правильно ли выбрала. Не знала, выживут ли они — или станут ещё одной точкой на карте мёртвых миров. Не знала, помнит ли её мать своё имя, или уже поёт в хоре Тишины.
Но знала одно: выбор ещё не окончен.
Выбор никогда не окончен.
Она посмотрела на звёзды — и звёзды смотрели в ответ.
Где-то там, в двенадцати световых годах, кто-то, может быть, слушал.
Мира не ждала ответа.
Она просто говорила.