К лучшему другу, с ножом в спину
Артем родился через год после всей этой истории. Когда я впервые взял его на руки, я подумал только об одном: «Господи, как же мы чуть не разрушили это». А началось всё с конверта. Банальный белый конверт на моём столе в день, когда мы с Катей должны были праздновать пятнадцать лет.
Я вскрыл его, недоумевая. Внутри – ни открытки, ни поздравлений. Только несколько отпечатанных на матовой бумаге фотографий. И листок.
Первая фотография: Катя в том самом кафе в центре. Сидит напротив мужчины. Он держит её руку. Не просто касается – держит. Ладонь в ладони.
Вторая: тот же мужчина подносит её руку к губам. Глаза Кати на снимке опущены, улыбка какая-то… смущённая.
Третья: она что-то говорит ему на ухо, губы почти касаются щеки. В углу кадра – пальцы официантки, поправляющей салфетку на соседнем столе.
На отдельном листке, выведенное кривым компьютерным шрифтом, одно слово: РОГОНОСЕЦ.
Я не помню, как досидел до конца. Руки сами подписывали бумаги, голос отвечал что-то в трубку. Мозг отказывался думать, кроме одной чёткой команды: не видеть Катю. Она возвращалась поздно. Мне нужно было говорить с человеком, чьё мнение всегда было для меня законом. Со Стасом.
Мы с ним дружили со времён голодного студенчества. Он жил этажом выше. Его дверь я никогда не стучал.
– Стас. Ты не поверишь, – мой голос прозвучал хрипло и чуждо. – Посмотри, что оставили.
Он взял конверт. Молча, с каменным лицом, изучил каждый снимок. Потом поднял на меня взгляд. В его глазах была не столько жалость, сколько какое-то странное облегчение.
– Блин, Ден. Я… я вообще-то давно хотел с тобой поговорить. Но язык не поворачивался. Теперь, видимо, придётся.
– О чём? – спросил я, хотя уже боялся ответа.
– О Кате. Я её видел. Не один раз. С разными… – он сделал паузу, подбирая слово, – разными кавалерами. Думал, может, по работе. Но слухи, они, знаешь ли, упрямая штука. А ты, ты же в неё верил, как в икону. Слепой был, прости.
Его слова падали, как удары топора. Каждый – чёткий, весомый.
– Пятнадцать лет, а детей нет, – продолжил он, будто читая мои мысли. – Может, решила вопрос на стороне? Ты ей – стабильность, крыша над головой. А ребёнка – от кого-то другого. Логично же.
В этот момент что-то во мне сломалось. Не любовь – картина мира. Она треснула и поползла, как стекло.
– Дай ключи от своей дачи, – выдохнул я. – Уеду на пару дней. Напишу, что срочный вызов на объект. Прикроешь?
– Без вопросов, – он тут же достал ключи из ящика в прихожей. – Правильно, остыть надо. А потом продумаешь, как поймать её с поличным. Фотки – это ещё не доказательство. Нужно что-то железное. Неопровержимое.
Два дня на даче я не жил. Я существовал в каком-то вакууме. Где каждый щелчок ветки за окном звучал как обвинение. Я вспоминал звонки. «Денис, Катю попросите к телефону». Мужской голос. Я никогда не спрашивал: «Кто это?». Просто кричал: «Кать, тебя!». Я считал это верхом доверия. Оказалось – верхом идиотизма.
В понедельник я вернулся в пустую квартиру. Постучал в стену для Стаса – ответа не было. «На работе, – подумал я. – Заеду в его лабораторию».
Но заезжать никуда не пришлось. На моём столе в кабинете лежал уже знакомый белый конверт. Внутри – новые фото. Катя и тот же мужчина. Они склонились над какими-то бумагами, что-то оживлённо обсуждали. На одном снимке он указывал пальцем на текст, а она смеялась, прикрывая рот ладонью. Было видно, что им легко и комфортно. По-домашнему.
И новая записка, напечатанная тем же шрифтом: «ВОТ ТВОЯ ГУЛЯЩАЯ ЖЕНА. ПОЛЮБУЙСЯ».
Я набрал номер Стаса с рабочего, пальцы дрожали.
– Всё бросай. Встречаемся у проходной через двадцать минут. Срочно.
– Денис? Ты в порядке? Голос у тебя…
– Не по телефону, Стас. Жди.
В машине мы молчали. Он бросил на меня несколько косых взглядов, но не лез с расспросами. Молчал, как настоящий друг.
– Переодевайся и сразу ко мне, – бросил я, выходя у подъезда. – Выпьем. А то я сейчас взорвусь.
В квартире пахло корицей. Катя пекла накануне штрудель. Этот запах дома, уюта, теперь вызывал тошноту.
«Коньяк. Нужен коньяк», – пронеслось в голове. Я вышел и, не стучась, вошёл к Стасу.
Он стоял у журнального столика, что-то быстро-быстро писал на клочке бумаги. Резко обернулся, услышав скрип двери.
– О, а я тебя жду! – сказал он слишком громко и бодро. Его рука невзначай накрыла листок.
– Всё для дела, – буркнул я, направляясь к его бару. Я знал, где что лежит. – Коньяк беру.
– Да, конечно… Я тут, – он замялся, – лабораторные журналы дозаполняю. Реактивы строгого учёта. Чуть не забыл внесить. Пойдём к тебе, а то у меня, как в степи, даже перекусить нечего.
Вернувшись в мою прихожую, Стас как-то неуклюже развернулся и задел плечом вешалку. Пальто Кати слетило на пол.
– Ой, чёрт, извини, – пробормотал он, поднимая его и старательно расправляя. – Весь в цифрах. Голова квадратная. Ты накрывай, я всё аккуратно развешу.
Мы сели за кухонный стол. Я налил две стопки, выпил залпом. Жгучая волна немного прояснила сознание. Я выложил фотографии из второго конверта.
– Вот. Дозиметры твои, блин. Полюбуйся.
Он взял один снимок, посмотрел, потом на меня.
– Жёстко. Но, Ден… – он отпил немного, сделал паузу. – Ты же юрист по образованию. Фотография – это косвенная улика. Судья её в грош не поставит. Нужны факты. Материальные. Письма. Записки. Что-то, что она физически не сможет отрицать. Она у тебя чистюля, но… проверь её вещи. Карманы. Сумочку. Это гадко, я знаю. Но если хочешь истины…
Он посмотрел на часы и вдруг спохватился.
– Ой, я совсем забыл! У меня через двадцать минут выгрузка жидкого азота, я должен быть в лаборатории. Прости, дружище. Держись. И помни – я на твоей стороне. Всегда.
Проводив его, я остался один посреди кухни. Мысль рыться в вещах жены вызывала физическое отвращение. Это было ниже всякого плинтуса. Но его слова звучали в ушах, как мантра: «Факты. Материальные улики. Истина».
Мой взгляд упёрся в её лёгкое весеннее пальто, висевшее на крючке. Я подошёл. Засунул руку в правый карман. Ничего. В левый – пальцы наткнулись на смятый бумажный шарик. Я развернул его. Чек из книжного за две недели назад. Обрывок списка «молоко, хлеб, сыр». И ещё один, совсем маленький, сложенный вчетверо.
Я развернул и прочёл. Кривой, торопливый почерк, чернильная шариковая ручка: «Спасибо за сегодня. Это было как глоток воздуха».
Ни подписи, ни даты. В кармане висевшего рядом плаща нашлась вторая. Тот же почерк: «Не могу дождаться пятницы. Твоя…»
Дальше – лишь размашистый, неразборчивый росчерк.
Я стоял, сжимая эти клочки бумаги в кулаке, пока костяшки не побелели. Во рту был вкус меди. Не ярости. Пустоты. «Железные доказательства». Вот они.
---
Когда вернулась Катя, я сидел за столом, поставив перед собой пустую стопку.
– Привет, – сказала она, скидывая туфли. – Что такой угрюмый? Собрание было?
Я не ответил. Просто швырнул на стол фотографии из двух конвертов, а сверху аккуратно положил те две записки.
– Объясни, – сказал я тихо. – Объясни это.
Она медленно подошла, взяла сначала фотографии. Изучала их долго, очень внимательно, как эксперт.
– Это Сергей, – наконец сказала она ровным, деловым тоном. – Мой однокурсник. Уехал в Австрию. Пригласил меня для консультации по серии статей. У него там издательство.
– Он всем своим консультантам руки целует? – спросил я, и голос сорвался на фальцет.
– Он австриец по духу, Денис. Галантный. Второй раз мы встречались, чтобы я отдала ему готовые материалы. Вот и всё. Ты что, серьёзно думаешь…
– А ЭТО?! – я стукнул кулаком по запискам.
Она взяла их. И её лицо изменилось. Сначала появилось недоумение, потом – холодная, чистая ярость.
– Это что за бред? – её голос зазвенел, как натянутая струна. – Откуда ты это взял? Я таких записок в жизни не писала и не получала. Ты мне не веришь? Ты веришь какому-то… мусору из моих карманов, который кто-то туда подбросил?
Она смотрела на меня с таким презрением и болью, что мне стало стыдно. Но я достал последний козырь – те самые напечатанные записки. Положил рядом.
– Полный комплект, Катя. Кто-то очень старательный о нас заботится.
Она молчала, глядя на всю эту коллекцию. Потом резко подняла голову.
– Ладно, – сказала она ледяным тоном. – Хочешь фактов? Поймаем этого «заботливого». Завтра. Ты всем, кто будет спрашивать, скажешь, что у меня в четыре важная встреча в том кафе. В центр. А сам будешь там же, но с другой задачей. Ты будешь смотреть не на меня, а вокруг. На того, кто прийдёт с фотоаппаратом. Или без. Но обязательно – чтобы смотреть на меня. Договорились?
Я просто кивнул. Мне было всё равно.
Перед сном я зашёл к Стасу.
– Ну что? – спросил он, открывая дверь. – Как разговор?
– Было. Говорит, что всё докажет завтра. В четыре, в том кафе.
– И ты веришь? – он усмехнулся, но в усмешке не было тепла. – Ну, смотри… Ты знаешь, где я. Я всегда на твоей стороне.
---
На следующий день я занял позицию в подъезде напротив кафе за полчаса. Ровно в четыре Катя вышла из такси и села за столик у витрины. Заказала чай. Смотрела в телефон. Я смотрел на неё и ловил себя на мысли, что даже сейчас она выглядит невероятно… правильной. Не той, кого ловят.
И тогда я увидел его. Стас. Он вышел из-за угла соседнего здания, огляделся и пристроился за широким бетонным вазоном с хвоей. Не в двадцати метрах от меня. Из внушительного фото-рюкзака он достал не телефон, а зеркальную камеру с длинным, как у снайпера, объективом. Надел её на шею, сделал пару пробных кадров в сторону земли. Потом плавно поднял и навёл прямо на Катю.
В голове всё встало на свои места со щелчком, от которого заныли виски. Его ключи. Его совет «проверить карманы». Его спешка и тот прикрытый ладонью листок вчера. Падение пальто в прихожей. Его неизменное «я на твоей стороне». Это была не одна улика. Это был готовый обвинительный акт.
Я не кричал. Я просто вышел из тёмного подъезда на солнце и пошёл прямо к нему. Он заметил меня, когда между нами осталось метров пять. Его лицо не выразило испуга. На нём была маска такой первобытной, животной паники, какой я никогда не видел. Он дико рванул с места, даже не попытавшись что-то сказать, бросился бежать через узкий проход между домами.
Я не побежал следом. Я повернулся и посмотрел на Катю в окне кафе. Она смотрела прямо на меня. И кивнула. Один раз. Потом взяла сумочку и вышла на улицу.
Мы шли домой молча. Через два квартала она сказала:
– Почерк на записках, Денис. Ты не обратил внимания? У него всегда «а» как воланчик, а «р» падает. Как в его лабораторных журналах. Я видела.
Я вспомнил тот листок на его столе. Краем глаза я видел эти буквы. Но не придал значения. Слепота была тотальной.
– Ладно, – вздохнула она уже без злости, с бесконечной усталостью. – Но наказание тебе всё равно придумаю.
– Какое? – спросил я хрипло.
Она ничего не ответила. Просто взяла меня под руку. Крепко. Так мы и дошли.
Стас попал под машину, когда, оглядываясь, выскочил на проезжую часть. Отделался сложным переломом и сотрясением. Я пришёл к нему в больницу. Он отвернулся к стене.
Сын родился через год. И сейчас, когда я пишу это, он спит в соседней комнате. А я иногда просыпаюсь ночью и думаю об одном: самое страшное предательство не всегда приходит от врага. Иногда его аккуратно, по кирпичику, строит рядом лучший друг, приговаривая: «Я всегда на твоей стороне». И ты веришь. Пока не оказывается, что сторона у него – своя, отдельная. А ты на ней – просто мишень.
---
А вам приходилось сталкиваться с подобным? Когда человек, которого ты считал опорой, оказывался тем, кто рыл под тебя яму? Делитесь в комментариях — иногда проговаривать такое вслух (или письменно) — это первый шаг, чтобы перестать оглядываться на каждый шорох за спиной.
Если эта история отозвалась чем-то своим — поставьте лайк. Подписывайтесь на канал: здесь мы говорим о непростых гранях отношений без слащавых прикрас.