Училище ВОСО на Мойке, 96. Каменные громады корпусов, вымуштрованные плацы, дух жёсткой дисциплины и… своя, особая кухня. В прямом и переносном смысле. Раз в месяц наша 683-я учебная группа погружалась в этот параллельный мир — мир армейской столовой на целые сутки. Заступали после 19:00, а выход был только через 24 часа, когда следующая группа, уже с ненавистью глядя на нас, принимала «эстафету».
Распределение по постам было подобно лотерее, где главный приз — относительный человеческий комфорт, а главный проигрыш — испытание на прочность.
«Проклятые гепарды» и крысиный король
Самый поганый пост, без вариантов — вывоз «параши». Двое несчастных, на которых смотрели с мрачной жалостью. «Параша» — это не то, что можно подумать. Это тяжеленная, скрипучая железная тележка, а на ней — несколько таких же увесистых цинковых чанов, доверху заполненных пищевыми отходами. Остатками от подносов нескольких сотен курсантов. Вдвоем нужно было тащить этот ароматный состав через два плаца, мимо вожделенного для любого курсанта кафе «Чепок», к дальним контейнерам-помойкам. Там нас уже ждала «смена караула» — стаи огромных, наглых крыс. Пока мы, кряхтя, переворачивали чаны, они деловито сновали вокруг, с умным и голодным видом оценивая нашу работу. Возвращались мы, пропахшие насквозь, с единственной мыслью: «Лишь бы не завтра».
Конвейер чистоты и воздушный бой
Посудомойка — ад шумный и мокрый. Четыре человека против гор металлической посуды. Здоровая советская машина гудела, как взлетающий самолет, ошпаривая всё вокруг паром. Тарелки, глубокие и мелкие, ложки и вилки — всё из железа. И они обладали удивительной аэродинамикой. Мокрые руки, спешка — и вот уже тарелка со свистом летит через всё помещение. Процесс мытья был сродни ювелирной работе на конвейере: снять остатки, загрузить, принять, вытереть. Уши после смены ещё долго звенели от гула.
Бессонная рыбная ночь
Холодный цех казался тихой гаванью. Чисто, прохладно. Но эта иллюзия развеивалась с наступлением ночи. Именно здесь предстояло приготовить завтрак для всего училища. А на завтрак у нас часто был… минтай. Путасу. Целые горы замороженной рыбы, которую нужно было разделать, почистить, подготовить. Запах к утру становился убийственным, въедался в кожу и волосы. Сонные, с отекшими глазами и рыбьей чешуёй под ногтями, мы мечтали только об одном — о сне.
Острова благополучия
А вот кухня была настоящим оазисом. Двое счастливчиков. Чистая, почти медицинская атмосфера, белые халаты, помощь поварам в готовке. Здесь пахло не отходами, а настоящей едой. И здесь всегда можно было «подкрепиться», сварганить что-то почти домашнее, из тех же армейских продуктов, но с душой. Это был высший пилотаж.
Обеденный зал — тоже неплохо. Четверо курсантов занимались уборкой, расстановкой столов, помогали с раздачей. Тепло, светло, и еда, что называется, под носом. Минус — постоянный контакт с голодными сменами, которые смотрели на тебя, как на предателя, уже жующего.
Хлеборезка — блатное место, одно. Масло, хлеб, относительная тишина. Но здесь безраздельно властвовал начальник столовой, так что расслабляться было нельзя ни на секунду. Работа тонкая, ответственная.
Овощной цех — чистилка картошки, моркови и лука в промышленных масштабах. Целые ванны грязных клубней. Картофелечистки гудели, выплёвывая полуочищенную картошку, а нам оставалось колупать глазки и добирать кожуру. Для этой «филигранной» работы на ночь часто выделялась отдельная, «штрафная» команда. Но это, как говорится, уже совсем другая история.
Эти сутки были больше, чем просто наряд. Это была школа жизни в миниатюре. От отчаяния у помойки с крысами до почти кулинарного блаженства на кухне. Мы возвращались в казарму вымотанные, пропахшие рыбой, картошкой и помоями, но невероятно сплочённые этим общим бытом, этим «столовским» братством. Мы знали цену хлебу, тарелке супа и… тишине. Потому что после столовой тишина казалась самым прекрасным звуком на свете.
