Говорят, что всё началось с мужа. С его смерти. Не в бою — крестьянина, старосту села Сычёвка Смоленской губернии, убили свои же, местные, за отказ сотрудничать с французами. Или за сотрудничество? История мутна. Но для Василисы Кожиной ясно было одно: её мир рухнул. И тот, кто его рушил, шёл с запада, в синих мундирах, говорил на гортанном языке и называл себя «Великой армией».
Она не слышала голосов святых. Она слышала скрип повозок, ржание чужих лошадей, плач детей и треск горящей соломы. И в её душе, выжженной горем, родилась не молитва, а холодная, ясная ненависть. Такая же простая и страшная, как лезвие косы.
Именно косу она и взяла в руки. Не меч, не пику — орудие мирного труда, которым она кормила семью. Теперь оно должно было кормить месть.
Легенды о её жестокости передавались из уст в уста, обрастая жуткими подробностями. Самая известная — про избу. Будто бы она, молодая ещё вдова, заманила отряд французских фуражиров, накормила, напоила, а когда те уснули, заперла двери и подожгла дом. Крики из огня были её первой победной песней. Правда это или нет — неважно. Важно, что в эту историю поверил весь уезд. Поверили, потому что хотели верить, что у отчаяния есть железная рука и имя.
Но настоящая её слава началась позднее. Когда отчаяние сменилось расчётом, а ярость — стратегией. Она не просто мстила. Она воевала. Собрала вокруг себя таких же, как она, — подростков, стариков, женщин. Её отряд не ходил в штыковые атаки. Он действовал как болезнь: внезапно, исподтишка, беспощадно. Нападали на обозы, отбивали продовольствие, захватывали мародёров и дезертиров.
И вот тут родился тот самый образ, который позже растиражируют лубки: «старостиха Василиса» с косой в руках, ведущая толпу пленных «шутиков» (как презрительно называли французов). Самый яркий эпизод попал даже в военные сводки. Говорят, конвоируя группу пленных, она столкнулась с неповиновением французского офицера. Тот, надменный, не пожелал подчиняться крестьянке. Василиса не стала спорить. Она взмахнула косой — и голова офицера покатилась по пыльной дороге. Повернувшись к остальным, она якобы сказала: «Вам, ворам, собакам, всем будет то же, кто только чуть осмелится зашевелиться!» И они, эти закалённые солдаты, покорились. Покорились силе, которая была древнее и страшнее любой воинской дисциплины — силе материнского гнева.
Её слава долетела до главной ставки. Сам Кутузов, по некоторым сведениям, узнал о ней и выразил своё восхищение. А в 1813 году художник Александр Смирнов написал её парадный портрет. На нём — не разъярённая валькирия, а степенная крестьянка в салопе, с медалью на груди. Этот портрет — ключ к пониманию её феномена. Власть, поймав стихийную народную силу, поспешила её «легализовать», одеть в рамки приличия, наградить. Чтобы показать: её гнев был не против порядка, а за порядок, за Царя и Отечество.
Но народ помнил другую Василису. Ту, что с косой. Её образ ушёл в фольклор, в лубочные картинки, в поговорки. Она стала частью мифа о 1812 годе — мифа, где главным героем был не генерал, а народ. Лев Толстой в «Войне и мире» лишь сухо констатирует: «Была старостиха Василиса, побившая сотни французов». Для него она была такой же частью «дубины народной войны», как мороз или голод — стихийной и неудержимой силой.
Так кем же она была? Безумной мстительницей или народной героиней? Ответ, вероятно, посередине. Она была простой женщиной, которую война вывернула наизнанку, показав стальную сердцевину. Она не сражалась за абстрактную Францию или идею. Она сражалась за порог своего дома, который уже был сожжён. Её сила родилась не свыше, а изнутри — из материнского инстинкта, из чувства справедливости, из крестьянской хватки.
Поэтому сравнивать её с Жанной д’Арк — лишь игра ума. Жанна — это факел, вознесённый на костёр и на алтарь. Василиса — это корень. Тёмный, цепкий, проросший сквозь пепелище. Она не горела ярким пламенем. Она, как та самая коса, холодно и методично подрубала саму основу, на которую ступал враг. Её памятник — не в бронзе. Он в самой земле Смоленщины, которая, как и она, всё принимает и всё порождает вновь.