Голос дрожит, но я заставляю себя смотреть ему в глаза. В комнате пахнет остывшим кофе и старой обидой — этот запах будто въелся в обои, в мебель, в нас самих. За окном медленно падает снег, бесшумно ложась на подоконник, и эта безмятежность кажется издевательской на фоне того, что происходит между нами.
Артём отступает на шаг, сжимает кулаки. Его лицо искажается, словно он пытается удержать внутри что‑то тяжёлое, рвущееся наружу. На виске пульсирует вена, а пальцы непроизвольно сжимаются и разжимаются, будто он борется с желанием что‑то разбить — или схватить меня и встряхнуть, чтобы я наконец «призналась».
«Ты сама всё понимаешь, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Эти звонки по ночам, внезапные „встречи с подругой“, взгляды, которые ты бросаешь на него…»
«На кого?! — я почти кричу, но в горле першит, и голос срывается. — Ты вообще слышишь себя? Это же бред! Я ни с кем…»
Он резко перебивает, и в его голосе звучит почти отчаяние:
«А как объяснить то, что я видел? Ты стояла у кафе, смеялась, а он держал тебя за руку!»
Внутри всё обрывается. Я вспоминаю тот день: дождь, тёплое окно кафе, чашка какао в руках. И — да, Максим, мой бывший одноклассник, случайно встреченный на улице. Он просто помог мне поднять зонтик, который вырвало ветром, а потом на секунду взял за руку, чтобы я не поскользнулась. Я тогда даже не придала этому значения — просто вежливость, случайность. Но теперь, глядя на Артёма, понимаю: для него это стало точкой невозврата.
«Это ничего не значило! — я делаю шаг вперёд, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Ты даже не дал мне объяснить! Ты сразу решил, что я…»
Мой голос срывается. Я хочу добавить: «Ты даже не попытался мне поверить», — но слова застревают в горле. Потому что, если честно, это не первый раз. И не второй. Каждая мелочь, каждый невинный жест — всё превращается в улику в его глазах.
В голове мечутся мысли: Почему он не хочет меня выслушать? Почему сразу верит худшему? Я вспоминаю, как ещё месяц назад пыталась завести разговор: «Артём, нам нужно поговорить. Мне кажется, ты слишком много додумываешь…» Но он тогда лишь отмахнулся: «Да ладно, просто показалось. Извини». А теперь вот это — обвинение, словно ледяной клинок между нами.
Артём закрывает глаза, качает головой. Его плечи опускаются, и вдруг он кажется таким усталым, будто этот разговор отнял у него последние силы.
«Я устал, — говорит он глухо. — Устал додумывать, устал ревновать, устал чувствовать, что ты где‑то не со мной. Что ты… не моя».
Тишина давит на уши. Я хочу сказать что‑то резкое, колкое, чтобы он почувствовал ту же боль, что и я. Чтобы понял, как унизительно быть под постоянным подозрением. Но вместо этого вдруг слышу свой голос — тихий, надломленный:
«Если ты мне не веришь… то, может, нам и правда не стоит продолжать».
Эти слова повисают в воздухе, тяжёлые, как свинец. Я сама не ожидала, что скажу это. Но как только они вырвались, я осознаю: где‑то глубоко внутри я уже давно к этому готова.
Он поднимает взгляд. В его глазах — не гнев, а что‑то гораздо страшнее: усталость. Разочарование. Будто он тоже давно ждал, когда я это произнесу.
«Ты правда это говоришь?» — его голос звучит отстранённо, будто он уже мысленно где‑то далеко.
Я молчу. Потому что слова уже сказаны, и они, как осколки, лежат между нами. Я могла бы взять их обратно, могла бы броситься к нему, обнять, умолять дать нам ещё шанс. Но что‑то внутри — то, что копилось месяцами, — мешает мне это сделать.
В памяти вспыхивают эпизоды: вот он хмурится, увидев моё сообщение; вот проверяет, не оставила ли я следы помады на воротнике; вот спрашивает в десятый раз, где я была. Каждый раз я оправдывалась, объясняла, доказывала — а он всё равно смотрел с недоверием. Сколько можно?
Он медленно поворачивается, берёт куртку с крючка. Движения механические, будто он делает это на автомате. Дверь щёлкает, и я остаюсь одна.
В комнате всё так же пахнет остывшим кофе. И обидой.
Только теперь — навсегда.
Я медленно опускаюсь на диван, сжимаю в руках подушку, которую он всегда клал себе под спину. Её ещё хранит тепло его тела. За окном всё так же падает снег, но теперь он кажется не безмятежным, а холодным, чужим.
Закрываю глаза и наконец позволяю себе заплакать. Не потому, что люблю его. А потому, что только сейчас понимаю: мы давно перестали быть парой. Мы были двумя людьми, которые боялись признаться, что любовь ушла, оставив после себя лишь привычку и боль.
И теперь, когда дверь закрылась, я чувствую не только горечь утраты, но и странное, почти предательское облегчение.
Что дальше? — мысль проносится в голове. Я представляю завтрашний день: проснуться в тишине, сварить кофе только для себя, не отчитываться, не оправдываться. От этой картины внутри что‑то ёкает — страх? Свобода?
Поднимаюсь, иду к окну. Снег продолжает падать, укрывая город белым покрывалом. Где‑то там, в этой белой пелене, сейчас идёт Артём. Наверное, тоже думает: А что дальше?
Я вытираю слёзы, делаю глубокий вдох. В груди всё ещё больно, но впервые за долгое время я чувствую — это не конец. Это начало чего‑то другого. Чего‑то, где не нужно доказывать свою невиновность. Где можно просто быть.
За окном снег. В комнате тишина. И где‑то внутри — робкий, едва уловимый свет.