На кухне пахло остывшим кофе и чем‑то кислым из кастрюли. Раиса Михайловна сидела прямо, будто на собрании, и смотрела на невестку сверху вниз, хотя на табуретке сидела ниже.
— Ну и чего ты молчишь? — голос у неё был резкий, старческий, слабо маскирующий требовательность. — Украшения у тебя есть. Продай. Мне путёвка на море нужна.
Наталья держала в руках кружку, вращала её медленно. Кофе остыл давно, но вылить не хотелось — он хоть чем‑то занимал руки.
— Какие украшения? — спросила она тихо, будто всерьёз не поняла.
— Ну эти твои. Кольца, цепочки. На что ты их берегёшь? На похороны, что ли? — уколола свекровь. — А я уже сколько лет никуда не ездила. Последний раз в санатории — десятый год, помню, в Сочи.
Сын, Сергей, сидел за ноутбуком в гостиной. Слышал, но делал вид, что занят. Наталья знала этот взгляд — “не вмешивай меня, мама, сам знаешь, какая она”. От мужа ждала реакции. Бесполезно. Пётр Васильевич уткнулся в “Спорт‑экспресс”, перелистывал, будто страницы там были бесконечные.
— У меня нет ничего дорогого, — сказала Наталья наконец, поставив кружку. — Всё старое, обручальное да цепочка мамины.
— Вот и правильно, — свекровь хлопнула ладонью по столу. — Мамино‑не мамино, лежит без дела. А мне здоровье поправить надо. Там грязи, море, воздух.
Наталья молчала. Из соседнего дома доносились звуки стиральной машины — у соседей она всегда гудела по утрам, с шорохом, как электричка через стену. Хотелось встать, уйти мыть посуду, убрать чашку, но ноги будто приросли к линолеуму.
— А может, сын сам поможет? — осторожно бросила она, глядя в сторону.
— У него ипотека. Ты что. — Раиса Михайловна подняла бровь. — У вас, кстати, тоже долги есть? Или копите на дачу?
Про долги она всегда напоминала явно с удовольствием, как будто чужие выплаты грели ей душу. Наталья сжала пальцы.
— Мы справляемся, — коротко сказала она.
— Ну вот. А я, выходит, лишняя, да? Все живут, отдыхают, а я должна тут лежать и кашлять. Это вы несправедливо ко мне.
— Мам, — Пётр наконец оторвался от газеты. — Ну не кипятись. Посмотрим, может, весной получится.
— Весной? — свекровь вскинулась. — А если я до весны не доживу? Потом всю жизнь будете себя винить!
Наталья вскочила:
— Перестаньте так говорить!
Голос прозвучал громче, чем она хотела. На кухне стало тесно.
Раиса Михайловна тяжело поднялась, облокотилась на стул.
— Никто меня не понимает, — меланхолично произнесла, будто в спектакле. — Я-то для всех старалась… и для тебя, Наташа, между прочим. Помнишь, я тогда помогала с коляской, когда Серёжа родился?
Наталья кивнула. Конечно, помнила. И как помогала, и как потом напоминала об этом при каждом удобном случае.
После обеда Наталья вымыла посуду, протёрла стол и ушла в спальню. Села на кровать, достала шкатулку из верхнего ящика. Маленькая, облупившаяся, облита лаком. Внутри пара серёжек с выщербленной застёжкой, цепочка и кольцо матери. Обычное, простое, с камушком.
Она крутила кольцо в пальцах. Вспомнила, как мать говорила: “Носи, не снимай. Вещь с теплом”. Наталья и не снимала. Только теперь рука дрожала — не от эмоции, а скорее от усталости.
Пётр зашёл тихо, опёрся о дверной косяк.
— Не бери близко к сердцу. Мама просто... ну, сама знаешь. Ей скучно.
— Ей скучно, а мне что с ней делать? — Наталья устало посмотрела на мужа. — Она меня врагом считает. Тебе нормально так жить?
Он пожал плечами.
— Она старая. Потерпи немного.
— Сколько — “немного”? — голос у Натальи дрогнул. — Мы тридцать лет терпим.
— Не начинай.
Он ушёл, хлопнув дверью. Кольцо мягко упало на покрывало.
Вечером за окном моросил дождь. По стеклу ползли редкие капли, в подъезде пахло сыростью. Раиса Михайловна лежала на диване, смотрела ток‑шоу, где кричали и спорили. Увидела Наталью в дверях.
— Ты подумала? — спросила сразу, даже без приветствия.
— Подумала, — спокойно сказала Наталья. — Нет, продавать не буду.
— Вот и неблагодарная! — вспыхнула свекровь. — Я сына твоего вырастила, а ты...
Слова она отпускала как стрелы. Наталья стояла, слушала, пока не почувствовала, что тембр голоса старухи становится липким, тяжёлым, как густой сироп.
— Хватит, — сказала она тихо, но жёстко. — Давайте хотя бы ужинать без скандала.
Раиса Михайловна поджала губы, отвернулась. Телевизор орал громче. Соседи сверху топали. В квартире стоял вязкий запах капусты.
На следующий день Наталья пошла на рынок. Купила картошку, сахар, кусок мяса “на котлеты”. В очередь за мясом встала — впереди спорили две женщины, одна ворчала про обмен валют. Наталья слушала вполуха. Позвонил Сергей.
— Мама, привет. Бабушка опять тебе нервы делает?
— А она когда не делает.
— Не обращай, ладно. У меня тут тоже завал, на работе дурдом.
— Как жена твоя? — спросила Наталья, чтобы сменить тему.
— Да нормально. Слушай, я вечером заеду. Надо поговорить.
Когда он сказал “поговорить” — тон был особенный, настороженный. Наталья почувствовала, что разговор будет не о работе.
Вечером они сидели за столом. Раиса Михайловна специально выглянула из комнаты:
— Сынок! Скажи этой женщине, что она должна помочь матери мужа. Пусть не прикидывается бедной.
Сергей развёл руками.
— Бабушка, ну хватит. Я не для этого приехал.
Он посмотрел на мать.
— Мам, послушай. Мне нужна помощь. Небольшая. Мы взяли предоплату за ремонт кухни, но там клиенты сорвались. Надо вернуть деньги, а у нас сейчас пусто. Я закрою через месяц-два.
Раиса Михайловна влезла с места:
— Так она пусть продаёт! Давно говорю! Что висит на ней это золото?
Наталья не сразу поняла.
— Ты сейчас серьёзно, Серёж?
— Ну да, — он говорил мягко, будто боялся уколоть. — Я потом верну. Почти тридцать тысяч нужно...
Тридцать тысяч. Небольшая помощь, как он сказал. Она смотрела на сына. Глаза у него были усталые, чуть виноватые.
— Мама, — добавил он, — я ж для семьи стараюсь.
Наступила пауза. В комнате стало слышно, как тикали часы — громко, неровно.
— Хорошо, — сказала Наталья. — Завтра подумаю.
Раиса Михайловна улыбнулась победно.
— Вот умница. Я знала, что ты разумная.
Наталья ушла спать. Не могла уснуть долго, слушала, как за стеной храпит муж. В голове одно и то же: “тридцать тысяч”, “украшения”, “билеты на море”.
Под утро она встала, открыла шкатулку. Кольцо лежало прямо посреди бархатной тряпочки. Вытащила цепочку, рассматривала долго. Потом убрала всё обратно, заперла ящик.
Утром пришла соседка, Марина. Принесла сумку картошки. Пошептались о ценах, о школе внуков. Наталья рассказала всё.
Марина фыркнула:
— Да соседка ты у меня терпеливая. Я бы давно ту старушенцию на место поставила. Пусть сама продаёт, у неё же пенсия побольше твоей.
— Попробуй скажи ей такое, — улыбнулась Наталья горько. — Она тебя словами изрежет.
Марина развела руками:
— Ты-то чего молчишь? У тебя голос есть.
— А смысл. Никто не слушает.
Они попили чай. За окном моросящий дождь перешёл в изморось, по подоконнику стучали капли.
Вечером Наталья вернулась домой, открыла дверь, и сразу почувствовала — что-то не так. В комнате, где стоял старый шкаф, ящик был выдвинут. Шкатулка — отсутствовала.
— Пётр! — крикнула она.
Из кухни выглянул муж.
— Чего?
— Где моя шкатулка?
— Какая ещё шкатулка?
— С украшениями...
Он пожал плечами.
— Не видел. Может, ты куда переставила.
Раиса Михайловна вошла, поправляя халат.
— Что случилось?
— Моя шкатулка пропала, — холодно сказала Наталья.
— Да что ты, — сказала старуха с напускным удивлением.
Она произнесла “сама делала” с таким ударением, что Наталья сразу всё поняла.
— Вы брали её.
— Ничего я не брала.
— Тогда где она?!
Свекровь отвернулась.
— Не кричи. У меня давление.
Наталья сделала шаг вперёд.
— Где шкатулка?!
— Наташ, хватит, — вступил муж. — Не устраивай цирк.
И тут дверь хлопнула — вошёл Сергей. Под мышкой — маленький конверт, на лице — усталость.
— Мам, не кипятись. Я всё улажу.
Она посмотрела на него, и вдруг поняла — он знает. Знает, где шкатулка. И знает, почему молчит.
— Ты... — начала она, но голос сорвался.
Он подошёл ближе, протянул конверт.
— Я верну. Вот расписка.
Она взяла — там действительно бумага, корявая подпись: “получено тридцать тысяч”. Рядом — её имя.
— Это что такое?
За окном снова начался дождь. Из кухни донёсся запах подгоревших котлет.
Раиса Михайловна откашлялась, усевшись поудобнее:
— Ну вот и прекрасно. Все довольны.
Наталья сжала листок так, что он чуть не порвался.
Что‑то внутри щёлкнуло — тихо, но ощутимо. Она шагнула к двери, достала из прихожей пальто, накинула прямо поверх халата.
— Ты куда? — спросил Пётр.
Она не ответила. Взяла сумку, ключи, хлопнула дверью.
По лестнице шёл холод — лифт, как обычно, не работал. Наталья спустилась вниз, вышла во двор. Мелкий дождь лип к волосам. Где‑то выла собака.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение. От Сергея: “Мам, не уходи далеко. Нам надо кое-что поговорить. Срочно”.
Она смотрела на экран. Текст исчез под капельками воды, будто растворился.
И вдруг вспомнила — в том ящике, где стояла шкатулка, лежал ещё один конверт, старый, в клеточку, с адресом. Мамино письмо. Она-то считала, что всё давно пропало. Но мамино письмо — оно там было.
— Господи… — выдохнула Наталья.
Она обернулась на окна. На третьем этаже мигнул свет. Внутри кто-то двигался. Наверное, они уже обсуждают, “куда подевалась глупец”.
Но если тот конверт пропал — значит, всё не так просто, как казалось.
Она вытерла лицо ладонью, шагнула в сторону остановки, и шаги по мокрому асфальту гулко отдавались в пустоте двора.
На улице темнело рано. Мокрый снег таял на ресницах, превращаясь в холодную воду. Наталья стояла под навесом остановки и долго смотрела на маленький магазин напротив. Табличка “Ломбард” горела блекло, лампа мигала. Она не собиралась туда идти — просто не знала, куда вообще идти. Домой — не вариант. К Марине — неловко.
В кармане завибрировал телефон. Опять Сергей.
Она выключила звук.
Пошла вдоль дома, в ботинках чавкала грязь. Сугробы не чистили, тротуары — сплошная слякоть. Серое небо висело низко, как потолок в старой кухне. Вдоль дороги пахло бензином и сыростью. Она шла, пока не поняла, где находится — возле поликлиники, где год назад делала флюорографию. На крыльце стояли две женщины, курили, смеялись. Наталья прошла мимо, стараясь не слушать.
***
В кармане оставались ключи, паспорт, и мелочь на проезд. Пятисотки не было — всё лежало в кошельке, который остался дома на комоде. Она постояла, потом развернулась. Пошла обратно. Не домой — к Сергею. Адрес знала: новый дом, кирпичный, с охраной у входа.
Ехала на автобусе. За окном темнота, по стеклу тянулся морозный узор от дыхания. В вагоне пахло мокрой одеждой и чужими телами. Люди молчали.
Сергей открыл почти сразу — глазок блестнул, потом щелчок замка.
— Мам... что ты здесь…
— Мне надо с тобой поговорить.
Он пропустил в коридор. Дом был тёплый, чистый, пахло чем-то сладким, магазинным. На вешалке висели пуховики, детский рюкзак с динозаврами.
— Ксения дома? — спросила Наталья.
— Нет. У мамы своей.
Молчали. Потом она сказала:
— Шкатулка. Где она?
Он сел на табурет.
— Мам, ну ты же всё поняла. Я продал. Верну, честно.
— Там было письмо. Мамино.
Сергей моргнул:
— Какое письмо?
— Письмо... она писала, когда болела. Я его хранила. И теперь — нет.
Тишина. На кухне тиканье часов звучало отчётливо, будто громче, чем надо.
— Мам, я не видел другого конверта. Там только золотишко было, — честно сказал он. — Смотри, я верну всё. Даже больше. К праздникам поправлюсь — и купим тебе что-то новое.
Он говорил ровно, без злобы. Но внутри у неё было чувство, будто кто-то облил холодной водой.
— Новое? — повторила она. — А старое вернуть можешь?
Он не ответил.
***
Наталья вышла от него не попрощавшись. Внизу охранник что-то спросил, но она просто прошла мимо. На улице снег пошёл сильнее. Свет фонарей отражался в мокром асфальте, везде блестело.
Она шла без цели. Потом свернула на проспект, где круглосуточный “Пятёрочка”. Там было тепло. Взяла тележку, положила булку, молоко и два яблока. Потом вернула всё обратно и просто стояла у полки с чаями, глядя, как парень на кассе ругается из-за сдачи.
Достала телефон. Написала Марине коротко: “Можно я к тебе?”.
***
Марина встретила её халатом и тапками.
— Ого, ты чего такая?
— Долгая история. Можно я чаю?
— Конечно.
Сидели на кухне. Старые кружки, светлая скатерть, радио шипит.
— Они продали, — сказала Наталья. — Украшения.
— Да ты что!
— И письмо куда-то делось. Мамино.
Марина налила чай, тихо присвистнула.
— Вот паразиты. Так ты что думаешь делать?
— Не знаю. У Серёжи семья, ребёнок. Не пойду же на него в милицию. Да и кому докажешь, что брали без спроса.
Марина помолчала.
— А ты к ним не возвращайся.
— А куда?
— Да у меня комната есть свободная, после сестры. Пока поживи, разберёшься.
Наталья посмотрела на неё благодарно, но ничего не ответила. Только кивнула.
***
Утром позвонил Пётр.
— Наташа, ты где? Мать на уши всех подняла.
— Я у подруги.
— Возвращайся, пожалуйста. Тут… ну, не хочу по телефону.
Она услышала что-то в голосе. Сдержанность, но и тревогу. Поехала обратно.
В подъезде пахло плесенью. Лампочка не горела. В квартире — полумрак. Все занавеси задвинуты, телевизор выключен. Раиса Михайловна сидела на диване, кутаясь в платок.
— Ты куда сбежала? — спросила тихо, но всё так же с уколом.
— Сбежала от вранья. Где письмо? — Наталья смотрела прямо ей в глаза.
Старуха замерла.
— Какое ещё письмо?
— Из шкатулки. Мамино.
— Там не было ничьих писем.
— Было. С синей полосой. В клетчатом конверте.
Пётр стоял в дверях, растерянный.
— Девочки, прекратите. Что за письмо?
Наталья шагнула вперёд.
— Она что-то взяла. И отдала не только украшения.
— Да отстань ты, — свекровь махнула рукой. — Там… бумажка какая‑то. Я выбросила.
Эта фраза прозвучала просто, но ударила сильно. Наталья вздрогнула всем телом.
— Выбросили?
— Да. Хлам. Чего ты привязалась.
Она стояла, глядя на старуху. Потом очень спокойно сказала:
— Значит, я ухожу. Совсем.
Пётр шагнул к ней:
— Подожди, ну куда ты.
— Куда‑нибудь, где меня не будут трогать.
Сергей позвонил в тот же момент, видимо, догадался, что мать дома. Пётр метнулся к телефону, но Наталья выдернула провод. Тишина.
***
Вечером она паковала вещи. Под окнами гудела машина — вероятно, сын приехал, но она не открыла. Слышала, как он звонил, потом стучал.
— Мам! Ну пусти же! Я тебя прошу!
Ответом была тишина. Раиса Михайловна тихо бормотала в комнате, будто молилась.
Наталья посмотрела на открытый чемодан. Вещей немного: свитер, халат, папка с документами, старый фотоальбом. Там мать — молодая, на фоне реки, в цветастом платье, с лёгкой улыбкой.
Она провела пальцем по фотографии и вдруг заметила — под обложкой торчит старый листок. В клеточку, небольшой, загнутый уголок. Сердце стукнуло так резко, что воздух в груди перехватило. Вытащила. Это было письмо. Настоящее. Не конверт, а сам лист.
Буквы мамины, размашистые. Пожелтевшая бумага пахла пылью и временем.
_“Наташа. Если кто-то когда-то скажет, что ты должна — не верь. Никому ничего не должна. Ни мужу, ни ребёнку, ни мне. Живи так, как хочешь сама. Я не успела. Может, ты сможешь.”_
Она перечитала несколько раз. Потом аккуратно сложила, положила в карман пальто.
В этот момент в дверь снова постучали.
— Мам! Открой, я один! — голос Сергея был нервный. — Я нашёл кое‑что! Это важно!
Наталья подняла голову. За дверью продолжали стучать, настойчиво. Она держала письмо в руке, чувствуя его хрупкость, и не могла решить — открыть или нет.
Стук стал громче, тревожнее.
— Мам, ну пожалуйста! Только выслушай! Это не то, что ты подумала!
Она шагнула к двери, положила ладонь на ручку. Но не открыла.
Из‑под двери потянуло холодом — кто-то открыл подъезд, и сквозняк зашипел по щели. В полумраке казалось, будто дом сам затаил дыхание.
Наталья стояла между дверью и чемоданом, с письмом в руке. И впервые за много лет чувствовала не страх, а силу. Странную, новую.
Только не знала — что будет, если сейчас повернуть ключ.
Конец.***