В тихом Стратфорде, на берегу реки, до сих пор стоит дом. В нем жил человек по имени Уильям Шекспир. Он родился в семье перчаточника, женился по необходимости на беременной невесте, занимался сомнительным пивным бизнесом и скупал зерно в голодные годы, наживаясь на беде соседей. После его смерти осталось завещание, педантично перечисляющее ложки, кровати и горшки, но ни строчки о книгах или рукописях. Никто из современников в первые двадцать лет его жизни не оставил ни одного намека на то, что этот человек читает. Не сохранилось ни одного письма, черновика, строки, написанной его рукой, — лишь шесть корявых, с трудом выведенных подписей на деловых бумагах.
И этот же самый человек, будто бы, подарил миру «Гамлета», «Короля Лира», «Отелло» и «Бурю». Создал вселенную, в которой говорят короли и шуты, полководцы и служанки, призраки и волшебники. Он виртуозно оперировал терминами юриспруденции и мореплавания, медицины и придворного этикета, знал тонкости итальянского быта и датских обычаев так, словно провел в этих странах жизнь. Откуда у сына провинциального ремесленника, не окончившего даже местной грамматической школы, взялись эта эрудиция, эта мудрость, этот бесконечный, проникающий в самую душу психологизм?
Этот вопрос, как трещина на мраморном бюсте, прошел через века. И чем больше мы преклоняемся перед гением текстов, тем зловеще и нелепей выглядит фигура их предполагаемого создателя из Стратфорда. Сомнения не порождены нашим временем. Они звучали еще в викторианскую эпоху, когда благородные умы отказывались верить, что величайшие творения духа могли выйти из-под пера дельца, который на склоне лет судился с земляками за пару шиллингов.
Мог ли написать все это Шекспир? Или за его именем скрывается кто-то другой? Это не просто академический спор. Это детектив, растянувшийся на четыре столетия, где в роли улик — стихи, а в роли подозреваемых — призраки истории.
Аристократ в маске: Граф, который, быть может, был Гамлетом.
Самым убедительным и романтичным кандидатом давно считается Эдуард де Вер, 17-й граф Оксфорд. Представьте себе человека, рожденного играть главную роль. Блестяще образованный аристократ, поэт, покровитель театров, путешественник, объездивший Италию. Его жизнь — готовый шекспировский сюжет. В юности он лишился отца и попал под опеку могущественного министра лорда Берли — не прямая ли это параллель с принцем Гамлетом и королем-дядей? Он был обвинен в измене и пережил опалу — как Отелло, оклеветанный Яго. В старости, по преданию, три дочери оспаривали его наследство — узнаете сюжет «Короля Лира»?
Его знания идеально ложатся на канву пьес. Он подолгу жил в Венеции и Падуе, которые описаны в текстах с топографической точностью, недоступной человеку, никогда не покидавшему Англию. Он был мастером фехтования — а дуэльные сцены у Шекспира технически безупречны. При его дворе служил шут, чье имя, возможно, стало прообразом Йорика. Главный аргумент противников — граф умер в 1604 году, а многие пьесы Шекспира ставились позже. Но сторонники парируют: он мог писать «в стол», а труппа «Глобуса» десятилетиями распоряжалась его архивом, подгоняя пьесы под текущий репертуар. Аристократу же, для которого сочинительство для публичного театра считалось занятием позорным, что могло быть удобней, чем спрятаться за именем необразованного актера из Стратфорда?
Философ-шифровальщик: Бэкон и тайные коды.
Другая, не менее внушительная фигура — сэр Фрэнсис Бэкон. Философ, ученый, юрист, отец английского эмпиризма. Его ум был всеобъемлющ, а знания — универсальны. Именно такой интеллект, утверждают исследователи, и проглядывает в каждой строке шекспировского канона. Сторонники «бэконианской теории» — целая армия энтузиастов, несколько столетий ищущих в текстах тайные шифры и акростихи. Они убеждены, что Бэкон, занимавший высокие государственные посты, не мог открыто публиковать сочинения, полные вольнодумства и критики власти. Ему нужна была ширма, маска. И он ее нашел.
Их аргументы строятся на странных совпадениях. Стилистический анализ показывает родство некоторых метафор. Образы права и суда, столь частые у Шекспира, для Бэкона были родной стихией. Но здесь же кроется и главная слабость версии. Сухой, аналитический, дидактический стиль философа — полная противоположность страстной, клокочущей, поэтической стихии шекспировской драмы. Как если бы бухгалтер вдруг начал писать оперные арии.
Воскресший гений: Тайна Кристофера Марло.
Самая авантюрная версия связана с именем Кристофера Марло. Гениальный драматург, предшественник и, возможно, учитель Шекспира. Его ранние пьесы уже дышат той самой мощью и белым стихом, который позже прославит «Глобус». Но в 1593 году жизнь Марло трагически обрывается: его закалывают кинжалом в таверне Дептфорда во время ссоры из-за счета. История мутная. Убийца, некто Ингрэм Фризер, почти сразу был помилован. Тело похоронили наспех, и есть основания полагать, что убийство было инсценировкой.
А что, если Марло, обвиненный в атеизме и шпионаже, действительно должен был исчезнуть? Что если могущественные покровители спасли его, инсценировав смерть, и он продолжил писать втайне, отправив свои тексты в Лондон, где их ставили под именем нового, «безопасного» автора — Уильяма Шекспира? Эта теория красиво связывает хронологию и стиль, но висит в воздухе, держась на паутине допущений. Доказательств воскрешения Марло нет, есть лишь романтическая гипотеза.
Армия защитников: Почему Стратфорд все еще побеждает.
Несмотря на все изящество этих теорий, официальная наука — «стратфордианцы» — стоит на своем твердо. Их аргументы не так зрелищны, но основательны. Во-первых, есть прямые свидетельства современников. Бен Джонсон, сам великий драматург и человек едкого ума, в предисловии к Первому фолио 1623 года называет Шекспира «лебедем Эйвона» и явно говорит о нем как об авторе. Неужели весь театральный Лондон, включая завистливых конкурентов, стал участником многовекового заговора молчания?
Во-вторых, гений — аномалия по определению. Отрицать способности Шекспира потому, что он не учился в Оксфорде, — это снобизм. Микеланджело был сыном мелкого чиновника, а Достоевский — сыном врача. Шекспир был не «неучем», он был гениальным автодидактом. Театр был его университетом, а книги, которые он жадно поглощал (переводы Плутарха, Холиншеда, сказки и хроники), — его библиотекой. Его гениальность не в энциклопедических знаниях, а в бездонном понимании человеческой природы, доступном и пастуху, и королю.
И наконец, ключевой аргумент: Шекспир был не отстраненным поэтом, а человеком театра до мозга костей. Актер, пайщик, режиссер своих пьес. Его тексты пронизаны знанием сцены, расчетом на конкретных актеров его труппы, пониманием того, что «сработает». Это знание приходит только изнутри.
Так кто же он?
Возможно, истина, как это часто бывает, отвергает красивые крайности. Что если правы все, но лишь отчасти? Современные компьютерные исследования стиля показывают, что над некоторыми пьесами, особенно хрониками, явно трудилось несколько авторов. Театр той эпохи был ремесленной мастерской. Уильям Шекспир из Стратфорда, обладая феноменальным даром, мог быть не одиноким гением, а главным драматургом, редактором и сердцем коллективного творчества. Он мог дорабатывать старые пьесы, переплавлять в свой стих чужие сюжеты, вплетать в канву тексты аристократов-любителей, не желавших светиться, и делать из этого сырья — золото.
В конце концов, не так уж важно, чья именно рука водила пером. Важно, что эта рука, будь то рука аристократа, философа, воскресшего гения или сына перчаточника, прикоснулась к тайне человеческого бытия и оставила нам ее в дар. Загадка авторства лишь добавляет масштаба этим текстам. Они пережили своих возможных создателей, пережили империи и продолжают жить, доказывая лишь одну непреложную истину: настоящее чудо — не в том, кто написал «Быть или не быть?». Чудо в том, что эти слова, написанные кем-то четыре века назад, по-прежнему — про нас. А Шекспир, будь он один или в ком-то еще, навсегда останется самым успешным литературным брендом в истории, чья главная пьеса — его собственная жизнь — так и не получила развязки.