В торговом центре «Элизиум» пахло деньгами.
Это был особый запах — смесь дорогой кожи, селективного парфюма, свежемолотого кофе и едва уловимого аромата хвои. До Нового года оставалось три дня.
Люди бежали, обвешанные пакетами с логотипами Gucci и Prada. Они не смотрели по сторонам, устремив взгляды в экраны айфонов.
Никто не заметил, как через крутящиеся двери вошел старик.
На нем была куртка, которая когда-то была синим пуховиком, а теперь напоминала промасленную ветошь. Ботинки, перемотанные скотчем, оставляли на мраморном полу мокрые следы.
Его звали Семен. Точнее, так его звали последние восемь лет. До этого у него было другое имя, но он его забыл. Или заставил себя забыть.
Семен пришел не воровать. Он пришел греться. На улице было минус двадцать пять, и теплотрасса, где он ночевал, остыла из-за аварии.
Он старался быть незаметным. Жался к колоннам, прятал руки в рукава.
Но в центре атриума, под огромной елкой, стояло ОНО.
Белый рояль. «Steinway & Sons».
Крышка была поднята, обнажая золотые внутренности инструмента. Черно-белые клавиши сияли под светом софитов. Табличка «Руками не трогать» стояла на пюпитре.
Семен замер. Его ноги сами понесли его к инструменту. Он не ел два дня, но голод исчез. Остался только этот магнит.
— Эй! Ты куда прешь, чучело?!
Голос был резким, как удар хлыста.
К нему бежал Вадим, администратор зала. Молодой парень в приталенном костюме, с идеально уложенной прической и гарнитурой в ухе. За ним семенили два охранника.
— Стоять! — Вадим брезгливо сморщился, остановившись в метре от Семена. Запах немытого тела и перегара (хотя Семен не пил уже месяц) ударил в нос. — Ты как сюда просочился? Охрана! Почему бомжи в зале? У нас тут люди отдыхают, а вы пускаете... это!
Семен опустил голову.
— Я только... погреться. И посмотреть.
— Посмотрел? Вали отсюда. На улице посмотришь. Фу, ну и вонь... Ребята, выведите его. И проветрите тут всё.
Охранник, здоровенный детина, схватил Семена за шиворот.
— Погоди... — вдруг прохрипел старик. Он вцепился взглядом в рояль. — Разрешите... одну минуту. Я сыграю. Только одну минуту. Потом уйду. Сам уйду.
Вадим рассмеялся. Громко, на весь атриум. Люди начали оборачиваться. Кто-то достал телефон.
— Ты? Сыграешь? На «Стейнвее» за пять миллионов? Ты свои руки видел? Ими только в мусорке ковыряться!
Семен посмотрел на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями, покрытые цыпками от мороза. Пальцы дрожали.
— Пожалуйста.
В глазах старика было столько мольбы, что Вадиму стало весело. Это был отличный контент. Бомж пытается играть на рояле. Можно снять сторис, поржать с пацанами.
— Ну давай, — ухмыльнулся Вадим. — Развлеки публику. Мурку сможешь? Или «Владимирский централ»? Даю минуту. Если сфальшивишь — вылетишь пинком под зад.
— Не трогайте его, — сказал он охранникам. — Пусть опозорится.
Семен подошел к роялю.
Он сел на банкетку, обитую бархатом. Она была мягкой. Слишком мягкой для его костлявого зада.
Он положил руки на колени. Закрыл глаза.
«Сашенька, ты слышишь? Этот пассаж нужно играть легче. Как дыхание».
Голос жены. Лены.
Она смеется, сидя на подоконнике их квартиры на Патриарших. Маленькая Лиза крутится рядом, танцуя под музыку папы.
Александр Белов, профессор консерватории, лауреат международных конкурсов, играет Шопена.
Вспышка.
Визг тормозов. Удар.
Темнота.
Похороны. Два гроба.
Пустая квартира. Тишина, которая звенит в ушах.
Бутылка водки на столе. Потом вторая.
«Александр Петрович, подпишите здесь, и мы обменяем вашу квартиру на домик в деревне, вам же нужен покой...»
Грязный барак в Подмосковье. Пожар. Документы сгорели.
Улица.
Удар по голове в подворотне. Память отшибло.
Теперь он просто Семен. Биомусор.
Семен открыл глаза.
Мир сузился до черно-белых полос.
Он поднял руки. Дрожь внезапно прошла. Осталась только мышечная память, вбитая миллионами часов репетиций.
Он коснулся клавиш.
Первый аккорд прозвучал тихо, неуверенно.
Вадим прыснул в кулак.
Но потом...
Левая рука взяла глубокий, бархатный бас. Правая взлетела и рассыпала по клавишам серебряный дождь.
Ноктюрн до-диез минор Шопена.
Музыка полилась не из рояля. Она полилась из самой души этого грязного, сломленного человека. В этой музыке была вся его боль. Скрип тормозов на зимней трассе. Плач над могилой. Холод бетонного пола в переходе. И бесконечная, разрывающая сердце любовь к тем, кого уже нет.
Вадим перестал улыбаться. Рот его приоткрылся.
Люди, проходившие мимо с пакетами, останавливались. Один за другим.
Шум торгового центра стихал. Перестали звенеть кассы. Девушка-бариста застыла с кофейником в руке.
Семен не видел их. Он был не здесь. Он был дома. Он снова был Александром Беловым, а Лена сидела на подоконнике и улыбалась ему.
Его грязные пальцы летали по клавишам с невероятной скоростью и точностью. Да, техника ушла, суставы не гнулись, но звук... Такого звука этот рояль не слышал никогда. Это был звук живого, кровоточащего сердца.
Он закончил мощным, трагическим аккордом. И замер, уронив голову на грудь.
Тишина длилась секунды три.
А потом кто-то хлопнул. Один раз. Второй.
И зал взорвался аплодисментами.
Люди кричали «Браво!». Девушка в шубе вытирала слезы. Подростки, которые сначала снимали «прикол», теперь снимали чудо.
Семен медленно встал. Очарование спало. Он снова увидел свои грязные ботинки, злого менеджера и испугался.
— Я... я пойду. Спасибо.
Вадим очнулся. Он увидел, что люди снимают. Он увидел, что в кадр попадает он сам, брезгливо стоящий рядом. И испугался за свою репутацию.
— Так, всё! Концерт окончен! — заорал он, перекрывая аплодисменты. — Охрана! Уберите его! Он тут всё испачкал! Санитарные нормы!
— Ты что делаешь, урод? — крикнул кто-то из толпы. — Дай деду денег!
— Он играть умеет лучше, чем ты дышишь!
Но охранники уже схватили Семена под руки. Они потащили его к выходу, быстро, жестко, чтобы не создавать толчею.
Семена вышвырнули через служебный вход, прямо в сугроб у мусорных баков.
— И чтоб духу твоего здесь не было! — крикнул охранник и захлопнул железную дверь.
Семен лежал в снегу. Ему было не больно. Внутри него все еще звучала музыка.
«Я сыграл, Лена, — подумал он, закрывая глаза. — Я сыграл для тебя. Теперь можно и спать».
Мороз крепчал. Минус двадцать семь.
Видео появилось в ТикТоке через десять минут.
Подпись: «Бомж сыграл на рояле так, что весь ТЦ плакал. А охрана выкинула его на мороз».
За час — миллион просмотров.
За два — три миллиона.
Комментарии взрывались:
«Кто это?! Это же уровень бога!»
«Найдите этого менеджера, мы его уволим!»
«Помогите найти дедушку!»
В 23:00 видео увидел Виктор Павлович Громов, владелец сети «Элизиум». Он сидел в своем кабинете на Лазурном берегу и пил виски. Он лениво листал ленту новостей своего ТЦ.
Он включил звук.
И бокал выпал из его руки, разбившись о паркет.
Он узнал эти руки. Он узнал эту манеру — чуть задерживать дыхание перед кульминацией.
— Александр Петрович... — прошептал Громов. — Быть не может. Мы же вас похоронили...
Виктор Громов учился у Белова двадцать пять лет назад. Белов был тем, кто дал ему путевку в жизнь, хотя сам Громов музыкантом не стал, ушел в бизнес. Но он помнил.
Громов схватил телефон.
— Алло! Начальник охраны! Срочно! Найдите человека, которого сегодня выгнали из атриума! Поднять всех! Полицию, волонтеров! Если с его головы упадет хоть волос, я вас всех закопаю! Лично!
Вадим сидел в подсобке и пил валерьянку. Его телефон разрывался от угроз. Кто-то слил его данные в сеть.
Дверь распахнулась.
Вошел начальник безопасности, бледный как смерть.
— Где он?
— Кто? Бомж этот? Я его выгнал... По инструкции...
— Идиот! — начальник безопасности ударил Вадима по лицу. — Это был личный учитель Громова! Хозяин уже летит в Москву. Если дед замерз — мы трупы. Ищи! Бегом!
Они нашли его в три часа ночи.
Семен лежал в теплотрассе, в трех кварталах от ТЦ. Он уже не дрожал. Он засыпал тем самым страшным сном, от которого не просыпаются.
— Живой! — крикнул волонтер, щупая пульс. — Еле-еле. Срочно реанимацию!
Семен открыл глаза через неделю.
Белый потолок. Чистое белье. Тепло.
«Я в раю?» — подумал он.
— Нет, Александр Петрович. Вы в клинике, — ответил знакомый голос.
Рядом с кроватью сидел солидный мужчина с сединой на висках.
— Витя? Громов?
— Я, учитель.
Семен попытался приподняться.
— Витя... я там рояль испачкал... Извини.
— Александр Петрович, — у Громова, жесткого миллиардера, задрожали губы. — Да я этот рояль сожгу, если вы скажете. Как же так? Где вы были эти годы?
— Я потерялся, Витя. Я потерялся, когда Лены не стало.
Прошло полгода.
В музыкальной школе имени Александра Белова (да, Громов открыл частную школу) шел урок.
Пожилой мужчина в аккуратном костюме, гладко выбритый, с благородной сединой, стоял у того самого белого «Стейнвея». Его руки были все еще узловатыми, но ухоженными.
Перед ним сидел мальчик лет десяти.
— Нет, Миша, не долби по клавишам, — мягко говорил Александр Петрович. — Рояль — он живой. Ему больно. Ты должен его погладить. Вот так.
Он показал. Звук поплыл по классу.
Дверь приоткрылась. Заглянул администратор школы. Это был Вадим. Тот самый менеджер.
Громов не уволил его. Он поступил жестче. Он заставил его работать администратором у Белова. Носить ноты, мыть полы в классе, настраивать свет. И слушать музыку. Каждый день.
Вадим изменился. Спесь сошла. В его глазах появился страх и уважение.
— Александр Петрович, — тихо сказал Вадим. — Там журналисты опять. Просят интервью.
— Гони их, Вадик, — улыбнулся Белов. — У нас урок. Музыка не терпит суеты.
Белов подошел к окну. На улице цвела сирень.
Он не вернул семью. Это невозможно.
Но он вернул себя.
И иногда, по ночам, когда школа пустела, он садился за рояль и играл. Для Лены. И ему казалось, что она сидит на подоконнике и улыбается.
А вы верите, что талант невозможно убить никакими обстоятельствами? Как вы думаете, справедливо ли поступил Громов с менеджером, оставив его «прислуживать» гению? Пишите в комментариях!