Соседка моя, бабка Акулина, жила через забор.
Вредная старуха была. Молчаливая, сухая, как жердь. Нос крючком, глаза маленькие, колючие, из-под платков всегда зыркают. С местными не водилась, собак не держала. Только кур да огромного хряка-производителя в сарае.
Зима в тот год выдалась лютая. Снегу навалило по крыши, морозы давили под сорок. В такую погоду даже воздух звенит, и дышать трудно — ноздри слипаются.
Но у меня беда случилась — повадился кто-то кур таскать.
Каждую ночь — минус одна несушка. И главное, тихо все. Полкан в будке спит, не гавкает, будто глаза ему отвели. Замок на курятнике целый, подкопов нет. А утром заходишь — тушки нет, только перья да пятна крови на соломе.
Я грешил на ласку или хорька. Решил караулить.
Оделся в тулуп, валенки подшил, взял вилы и засел в сарае, в самом темном углу за мешками с зерном.
Сижу час, сижу два. Стужа через щели пробирает до костей, несмотря на тулуп. Тишина гробовая. Только балки от мороза стреляют, как пистолеты.
Около двух ночи слышу — скрип снега. Хрусть-хрусть.
Звук тяжелый, не как у хорька. Идет от соседского двора.
Я к щели в стене прильнул, смотрю. Луна полная, светит как прожектор, видно каждую соринку на снегу.
Вижу — выходит Акулина на свой двор.
В одной ночнушке, простоволосая, босая.
Я аж обомлел. На улице минус сорок! Она же ноги отморозит за секунду, до черноты!
А она идет спокойно, пара изо рта нет, будто и не дышит. Дошла до середины двора, где торчал старый дубовый пень для колки дров. Смела с него снег ладонью.
Постояла, пошептала что-то, глядя на луну. А потом достала из складок рубахи длинный кухонный нож.
И со всей силы, с хэканьем, воткнула его в пень.
А потом сделала то, от чего у меня мороз по коже пошел, страшнее уличного.
Она с размаху, резко, по-молодому, кувыркнулась через этот пень. Прямо через нож.
Я ждал, что она сейчас шлепнется в сугроб переломанная.
Но из снежного вихря поднялась не бабка.
На месте сухой старухи стояла огромная, черная свинья.
Хребет острый, шерсть жесткая, как проволока, дыбом стоит и инеем покрывается. Клыки из пасти торчат, желтые, кривые.
Свинья фыркнула, выпустив два густых столба пара из пятачка. Покрутила головой, принюхиваясь. И уверенно, рысцой, побежала к моему забору.
В заборе у меня доска одна гнилая была. Свинья поддела доску рылом, выломала с сухим треском и оказалась у меня во дворе.
Я в сарае дышать перестал. Вилы сжал так, что ладони вспотели.
Она подошла к дверям курятника.
Зверь бы стал рыть или грызть угол.
А эта...
Она встала на задние лапы.
Тяжело, с кряхтением, оперлась передними копытами о косяк. Просунула влажный пятак под железную щеколду и ловким, отработанным движением подбросила её вверх.
Дзынь.
Дверь открылась.
Свинья опустилась на четыре кости и бесшумно скользнула внутрь.
Куры даже не закудахтали. Тишина.
Я сидел за мешками, ни жив ни мертв. Между мной и оборотнем — три метра темноты.
Я слышал, как она дышит. Тяжело, сипло, с человеческим присвистом.
Ххх-а-а... Ххх-а-а...
Она подошла к насесту.
Я не видел деталей. Но я слышал.
Мягкий хруст.
Не было ни визга, ни хлопанья крыльев. Просто один сухой щелчок ломаемой шеи.
И чавканье.
Она не ела курицу целиком. Она рвала горло и пила кровь. Громко, жадно причмокивая, как человек, который ест сочный персик, и сок течет по подбородку.
Я зажмурился, молясь, чтобы она меня не учуяла. Пахло от неё страшно — не навозом, а чем-то кислым, немытым старым телом и сырой землей.
Насытившись, тварь рыгнула. Бросила обескровленную тушку на пол.
И пошла к выходу.
Уже в дверях она вдруг остановилась.
Повернула тяжелую, клыкастую голову в мой угол.
В темноте блеснули глаза.
Она знала, что я здесь. Она слышала, как колотится мое сердце.
Свинья не стала нападать. Она просто оскалилась, обнажив неестественно плоские, человеческие зубы вперемешку с клыками.
И... подмигнула.
Левым глазом. Разумно так. С издевкой.
Она вышла и толкнула дверь задом, плотно прикрыв её, чтобы тепло не выходило и остальные куры не померзли. По-хозяйски.
Я просидел в сарае до рассвета. Ног не чувствовал, но выйти боялся до дрожи.
Утром я вышел проверить.
На снегу следы: туда — человечьи босые, обратно — свиные копыта. А у пня во дворе Акулины свиные следы обрываются, и к крыльцу снова идут человечьи. Мокрые.
Днем я встретил её у колодца.
Акулина была как всегда — в платке, хмурая. Набирала воду.
— Здорово, сосед, — проскрипела она. — Чего бледный такой? Не спал?
— Кур караулил, — выдавил я, глядя ей в лицо.
— И как? Поймал татя?
— Ушел тать. Страшный он. Не звериной породы.
Акулина усмехнулась. Криво так, недобро. И провела рукой по губам.
В уголке рта, в глубокой морщине, у неё запеклась маленькая, бурая корочка. Кровь.
Она перехватила мой взгляд. Не вытерла. Наоборот, медленно облизнула губы широким языком.
— Бывает, — сказала она тихо. — Ты, сосед, береги себя. Зимой ночи темные, аппетит хороший. Не ровен час, не курицу выберут, а того, кто в углу прячется.
Она подхватила ведра и пошла домой, переваливаясь с ноги на ногу.
Ветер качнул подол её юбки.
И я увидел её пятки.
Они были черные. Не грязные, а обмороженные до черноты, с потрескавшейся кожей, в которую въелась земля и навоз.
Живой человек с такими ногами ходить не смог бы.
А она шла. И даже не хромала.
С тех пор я кур на ночь запираю на амбарный замок, а на дверь повесил икону.
Но дом свой продаю. Не могу я жить рядом с ней. Потому что каждую ночь слышу, как она хрюкает у меня под окнами и пробует на прочность мою дверь.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#деревенскаямистика #оборотни #страшныеистории #фольклор