В деревне зимой ночь наступает рано. В четыре уже сумерки, в пять — хоть глаз выколи. За окнами только черная пустота огорода да ветер свистит в печной трубе.
Я живу один, на самом краю. Привык к тишине.
В тот вечер метель разыгралась не на шутку. Снег лупил в стекла сухой крупой, дом вздрагивал. Я уже собирался гасить свет, когда услышал звук.
Тук.
Мягкий, глухой удар в оконное стекло. Будто снежок бросили или ветка хлестнула.
Я замер. Деревьев у окна нет. Кому там стучать?
Тук-тук.
Настойчивее.
Я подошел к окну. Стекло за день затянуло морозными узорами, осталась только небольшая проталина в центре. Я прижался лицом к холодной поверхности, пытаясь разглядеть что-то в темноте.
На карнизе, с той стороны, лежал темный, округлый комок.
Птица? Сова, наверное, или ворона огромная нахохлилась. Замерзла, бедолага, к свету прибилась, да сил не рассчитала, ударилась о раму. У нас в морозы птицы часто к жилью жмутся, ищут тепла.
Жалко мне её стало. Мороз под тридцать, околеет ведь за минуту на ветру.
«Ладно, — думаю. — Впущу, отогреется в сенях, а утром выпущу».
Я встал на цыпочки и открыл форточку. Холодный воздух с воем ворвался в избу, обжигая лицо.
— Эй, горемычная, — позвал я. — Залетай, что ли.
Комок на карнизе зашевелился. И вдруг, без разбега, неуклюже подпрыгнул, словно подброшенный ветром, и ввалился в открытую форточку.
Существо шлепнулось на пол в кухне. Тяжело шлепнулось, гулко. Не мягко, как птица, а твердо. Будто мерзлая брюква, обмотанная тряпкой, упала.
Я включил верхний свет.
На полу, у порога, лежал этот комок.
Только это были не перья. Это были волосы. Спутанные, грязные, седые волосы, покрытые инеем.
Существо зашевелилось. Медленно, с сухим костяным стуком перевернулось на досках.
Я отшатнулся к печке, схватившись за ухват. Ноги приросли к полу от увиденного.
Это была не птица.
На меня с пола смотрело человеческое лицо.
Это была голова. Просто голова, без шеи, без тела. Но очень маленькая, усохшая. Кожа темная, сморщенная, как печеное яблоко, обтянула череп. Поэтому я и спутал её с птицей — размером она была едва больше мужского кулака.
Глаза были закрыты, веки слиплись от мороза. Рот — черная, беззубая щель — едва заметно шевелился.
От головы несло могильным холодом и сырой землей.
— Ты кто?.. — выдавил я. Голос сипел.
Голова не ответила. Она вдруг задрожала, и длинные космы волос по бокам зашевелились, поднимаясь, как паучьи лапы или крылья.
С мерзким, шуршащим звуком «фхр-р-р» — как старым веником по полу — голова оторвалась от досок.
Она летела. Неуклюже, низко, задевая половицы острым подбородком, махая волосами.
Она не нападала.
Она пролетела мимо меня, к русской печи. Туда, где было самое теплое место — на лежанку, за ситцевую шторку.
Я услышал, как она тяжело плюхнулась на старый овчинный тулуп, который я там стелил.
Заворочалась, устраиваясь поудобнее. Чихнула, как кошка. И затихла.
Я стоял посреди избы, сжимая ухват до побелевших костяшек. Бежать? Куда? На улице минус тридцать, до ближайшего соседа полкилометра по целине. Замерзну насмерть раньше, чем дойду.
А эта тварь... она вроде смирная. Только греется.
— Эй... — позвал я в сторону печи.
Тишина.
Я на ватных ногах подошел ближе. Палкой осторожно отдернул шторку.
Голова лежала на тулупе. Иней на волосах растаял, стекая грязными лужицами.
В тепле кожа на лице немного разгладилась, напиталась, и голова стала чуть больше. Веки дрогнули.
Один глаз открылся. Он был мутный, белесый, как у вареной рыбы.
Глаз посмотрел на меня. Без злобы. С каким-то древним, пустым безразличием паразита.
Сухие губы разлепились с чмокающим звуком. Голос был похож на шелест сухих листьев:
— Жрать. Дай.
Я не помню, как метнулся к столу. Инстинкт самосохранения орал: «Ублажи её!». Схватил ломоть хлеба, миску со вчерашней кашей. Дрожащими руками поставил на припечек.
Шторка задернулась сама собой.
Я услышал чавканье. Громкое, жадное, звериное.
В ту ночь я не спал. Сидел на табурете у двери, сжимая топор, и слушал, как за печкой сыто сопит мой «гость».
Утром я надеялся, что она улетит или исчезнет.
Но когда я заглянул за шторку, голова спала. Она свернулась в волосах, как в гнезде.
Она не улетела ни на следующий день, ни через неделю.
Она живет на моей печи. Днем спит, а по ночам, когда я гашу свет, начинает летать по избе. Я слышу сухой шорох её волос над головой. Шурх... Шурх...
Она осматривает углы. Иногда садится на стол и смотрит на меня спящего.
Она почти не говорит. Только требует: «Жрать», «Воды», «Тепло».
Я кормлю её. Боюсь не покормить. Она стала больше. Кожа натянулась, глаза прояснились и налились злой силой.
В деревне я никому не сказал. Упекут в дурку.
И самое страшное не в том, что она здесь. Я почти привык к этому соседству, как привыкают к злой собаке, живущей в будке.
Самое страшное случилось вчера ночью.
Я проснулся от стука в окно.
Тук. Тук.
Громко. Настойчиво.
Я подошел, не зажигая света.
За стеклом, на фоне белого снега огорода, висело еще три темных тени. Они бились в стекло сморщенными лицами, скреблись костяными подбородками по раме и смотрели на меня белыми глазами.
А та, что на печи, зашуршала, проснулась. Я услышал, как она слетела с лежанки.
Но она полетела не к окну. Она подплыла к входной двери.
И прошелестела из темноты своим скрипучим, командирским голосом:
— Открой. Свои прилетели.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#деревенскаямистика #фольклор #страшныеистории #первобытныйужас