Дед Матвей начал готовиться к смерти сразу после новогодних праздников, в канун Крещения.
Он не болел. В свои восемьдесят два он колол дрова так, что березовые чурки разлетались со свистом, и ел за двоих. Но однажды утром он просто пошел в мастерскую, выбрал лучшие сосновые доски, которые сушил на сквозняке лет десять, и начал пилить.
— Зачем, деда? Рано ведь, — спросил я, глядя на гору опилок.
— Пора, внучок, — буркнул он, прищурив глаз и проверяя ровность доски. — Земля стынет. И мне пора о доме подумать. О вечном. Не хочу, чтоб меня в казенном фанерном ящике хоронили.
Гроб он сколотил ладный. Добротный, тяжелый, без рюшечек и бархата, но гладкий, оструганный рубанком до янтарного блеска. Пах он вкусно — смолой, лесом и чистотой.
В дом заносить не стал — примета плохая, живому с гробом в одной горнице ночевать. А через узкий люк из сеней такая махина на чердак бы не прошла.
— Давай через улицу, — скомандовал дед.
Мы открыли широкое слуховое окно во фронтоне, перекинули веревки через балку и с натугой, в четыре руки, затянули ящик на чердак. Поставили на козлы, прямо над дедовой спальней. Крышку он положил рядом, не закрывая.
— Пусть дышит, — сказал. — Доска привыкнуть должна к месту.
Странности начались через пару дней, как раз когда ударили те самые крещенские морозы под тридцать.
Дом у нас старый, пятистенок. Ночью он всегда «разговаривает»: то половица скрипнет, то бревна от мороза выстрелят, как из ружья. Я привык.
Но этот звук был другим.
Я проснулся от того, что надо мной, прямо над потолком, кто-то возился.
Звук был тяжелый, шаркающий. Будто наверху, в тесном ящике, ворочается крупный человек, пытаясь улечься поудобнее. Скрипнули козлы под тяжестью. Потом раздался глухой деревянный стук — тук. Будто кто-то ударил пяткой в торец доски.
И скрежет.
Вжик... Вжик...
Медленный, нудный звук ногтей по сухому дереву.
Я лежал, глядя в темный потолок. Крысы? Нет, крыса бегает мелко, цокает коготками. А тут — вес. Тяжесть.
Я прислушался к дыханию деда. Он спал за перегородкой. Его мощный, размеренный храп перекрывал звуки сверху.
«Доски сохнут, ведет их от мороза», — успокоил я себя.
На вторую ночь звук повторился.
Только теперь к скрипу добавилось отчетливое ерзание. Будто кто-то вылезал из ящика, делал круг по чердаку босыми пятками — шлеп, шлеп — и, кряхтя, залезал обратно.
И снова скрежет. Изнутри. Настойчивый.
Скр-р-р...
Утром я не выдержал.
— Дед, у нас на чердаке кто-то есть.
Матвей хлебал горячие щи, даже не подняв головы.
— Куница, поди, залезла. Или домовой шалит.
— Нет, дед. Это в гробу. Я слышал. Оно там лежит и царапается.
Дед замер с ложкой у рта. Посмотрел на меня своими выцветшими, водянистыми глазами. В них не было страха. В них была какая-то усталая, глубокая мудрость.
— Доска живая, внучок, — сказал он твердо. — Дерево «играет», волокна рвутся. Вот и скрипит. Не бери в голову. Ешь.
Но я видел, что он что-то недоговаривает.
В ту ночь я решил проверить.
Часы пробили два. На чердаке снова началось. Скрип. Тяжелый вздох дерева под невидимым весом.
Я встал, взял мощный фонарик. Дед спал.
Я вышел в ледяные сени, пар валил изо рта. Поднялся по обледенелой лестнице к чердачной двери.
Там пахло пылью, сушеными вениками и... живым теплом.
Я включил фонарь.
Луч выхватил пыльные стропила, старые валенки в углу. И его.
Гроб стоял посреди чердака, желтея свежей сосной.
Тишина. Никого.
Я сделал шаг вперед. Половица предательски скрипнула.
Звуки в ящике мгновенно стихли, будто кто-то затаил дыхание.
Я подошел вплотную. Сердце колотилось где-то в горле.
— Эй? — шепнул я в пустоту.
Я посветил внутрь. На дне лежал толстый слой мягких опилок, которые дед насыпал «для постели».
Внешне — ничего. Но когда я присмотрелся...
Опилки были примяты.
Они были вдавлены так, словно там только что лежал человек. Четко виднелся след от головы, глубокая вмятина от плеч, углубление от таза. Опилки еще не успели распрямиться.
И самое страшное — борта.
Внутренняя сторона гроба, идеально оструганная дедом до гладкости стекла, была исцарапана.
Глубокие, рваные борозды поперек волокон.
Ногтей не хватило бы, чтобы оставить такие следы на сосне. Это скребли чем-то твердым. Костяным.
Я снял варежку и протянул руку, чтобы потрогать опилки.
На чердаке было минус двадцать пять. Вода в ведре промерзла до дна.
Но внутри гроба было тепло.
От дерева шло густое, плотное тепло, как от нагретой печки. В луче фонаря над ящиком даже курился легкий парок.
— Не трогай! — раздался резкий шепот сзади.
Я подпрыгнул, едва не выронив фонарик.
В проеме двери стоял дед. В одной рубахе, босой на ледяном полу.
— Не трогай, — повторил он тише, подходя ближе. — Не спугни. Остынет.
— Дед... — меня трясло не то от холода, не то от жути. — Там тепло. Там кто-то лежал.
Дед подошел к гробу и ласково, как любимого пса, погладил исцарапанный борт.
— Никого там нет, дурной, — сказал он мягко. — Это Место.
— Какое место?
— Моё. Оно меня ждет. Скучает. Зовет.
Дед посмотрел в пустой ящик с нежностью.
— Понимаешь, внучок... Гроб — он ведь как костюм. Если долго висит, то усыхает, жмет потом. А если ждет хозяина — то подстраивается. Примеряется. Форму принимает.
Он наклонился к самому ящику и зашептал в пустоту:
— Скоро, скоро. Потерпи. Недолго осталось.
В ответ из пустого, теплого ящика раздался звук.
Кр-р-рак.
Звук лопающегося дерева. Или звук хрустнувшего сустава.
Дед накрыл гроб крышкой.
— Идем, — сказал он мне. — Пусть спит. Ему силы нужны. И мне нужны.
Дед умер через неделю, ровно в тот день, когда морозы отступили. Умер во сне, с легкой улыбкой.
Когда мы с мужиками полезли на чердак за гробом, я боялся.
Я боялся, что он будет мал. Или что внутри мы найдем что-то жуткое.
Но гроб был пуст. И холоден, как лед. Всё тепло ушло из него вместе с жизнью деда.
А когда мы положили туда тело...
Дед лег идеально. Тютелька в тютельку. Каждая впадина его тела, каждое плечо совпало с теми вмятинами, которые я видел на опилках.
Будто он уже лежал там много ночей подряд. Или будто гроб вырос изнутри, подстраиваясь под него.
На похоронах, перед тем как заколотить крышку, я заметил одну вещь.
На внутренней стороне крышки, которую мы только что положили, появились новые царапины. Свежие, белые на желтом фоне.
Но теперь я знал: это не гроб царапал деда. И не дед пытался выбраться.
Это они обнимались. Крепче, чем живые.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#деревенскаямистика #фольклор #страшныеистории #загадочное