В декабре 1974 года Любовь Орлова позвонила председателю Госкино Филиппу Ермашу и попросила о встрече. Срочно.
Ермаш приехал в Кунцевскую больницу, ожидая обычного разговора о прокате. Орлова лежала на белых подушках, худая, бледная, но с прежней железной интонацией в голосе. Она сказала коротко: «Филипп Тимофеевич, фильм выпускать нельзя. Ни сейчас, ни потом».
Речь шла о «Скворце и Лире» — музыкальной комедии, которую только что закончил ее муж Григорий Александров. Орлова играла там тридцатилетнюю оперную певицу. Ей самой было шестьдесят три.
«Не хочу компрометировать себя и Гришу», — добавила она и отвернулась к окну.
Ермаш обещал подумать. Но когда вышел в коридор, врач положил ему руку на плечо: «Вы же понимаете, что она умирает?»
Понимал. Только сама Орлова — нет.
Боли начались еще во время съемок. Спина, поясница, такие, что дыхание перехватывало. Орлова списывала на усталость — съемочный день длился по двенадцать часов, костюмы тяжелые, танцевальные номера изматывающие. Александров смотрел на жену и молчал. Он уже знал.
Диагноз поставили в сентябре, когда Орлова пришла на плановое обследование. Рак поджелудочной железы, четвертая стадия, метастазы по всему телу. Врачи вызвали Александрова в кабинет и сказали прямо: месяца три, может быть полгода. Операция бессмысленна.
«Она не должна знать», — сказал Александров. Голос не дрожал, но руки сжимали подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.
Врачи переглянулись. Скрывать онкологический диагноз — нарушение протокола. Но перед ними сидел народный артист СССР, муж самой знаменитой актрисы страны, человек, снявший «Веселых ребят» и «Волгу-Волгу». Они кивнули.
Орловой сказали про камни в почках.
Она закончила съемки в ноябре. В декабре сделали контрольные анализы — картина ухудшилась. Пятнадцатого декабря Орлова легла в больницу «на плановую операцию по удалению камней». Александров приезжал каждый день, привозил цветы, читал вслух газеты. Разговаривали о монтаже фильма, о премьере.
Операцию провели двадцать первого декабря. Хирурги вскрыли брюшную полость, посмотрели на то, что там творилось, и зашили обратно. Делать было нечего.
Но Орловой показали стеклянную баночку с тремя желтоватыми камнями.
«Вот ваши злодеи, Любовь Петровна. Теперь все будет хорошо».
Камни взяли из урологического отделения, у пациента, которому их действительно удалили накануне. Медсестра принесла баночку, и Орлова долго рассматривала камни на свету, крутила в руках, удивлялась их размеру. Потом улыбнулась: «Надо же, такие во мне сидели».
Александров стоял у окна и смотрел на декабрьскую Москву.
На Новый год Орлову отпустили домой. Она чувствовала себя лучше — наркотики делали свое дело, боль отступила. Первого января они с Александровым встретили вдвоем, в их квартире на Кутузовском. Шампанское, икра, «Голубой огонек» по телевизору. Орлова даже станцевала пару па из «Веселых ребят».
Александров смотрел и думал: как же она похудела.
Врачи звонили каждые два дня, осторожно спрашивали о самочувствии, намекали, что неплохо бы вернуться на обследование. Орлова отмахивалась: чувствую себя отлично, камни удалили, зачем больница.
Боли вернулись двадцать второго января.
Орлова проснулась в шесть утра от того, что не могла вздохнуть. Боль шла волнами, от поясницы к груди, сжимала ребра, выкручивала позвоночник. Она попыталась встать, ноги не держали. Упала обратно на кровать и позвала Александрова.
Он спал в соседней комнате. Последние недели они спали раздельно — Орлова говорила, что он храпит, мешает отдыхать. На самом деле она просто не хотела, чтобы он видел, как она кричит во сне от боли.
Александров вызвал скорую. Пока ждали, держал жену за руку и повторял: «Сейчас, Любочка, сейчас все будет хорошо».
В больницу привезли в половине восьмого. Укол, капельница, кислородная маска. К обеду Орлова потеряла сознание.
Александров просидел у ее постели весь день. Врачи заходили, проверяли давление, пульс, качали головами и уходили. К вечеру дежурная медсестра принесла ему чай и сказала: «Григорий Васильевич, вам бы домой. Отдохнуть».
Он не ушел.
Двадцать третье января — день рождения Александрова. Ему исполнилось семьдесят пять лет. Обычно Орлова устраивала грандиозные вечеринки: накрывала стол, приглашала друзей, артистов, режиссеров. Говорила тосты, пела, заставляла всех танцевать.
В этот раз Александров провел день в больничной палате. Орлова лежала под белой простыней, подключенная к капельницам. Дышала с трудом, через кислородную маску. Не открывала глаза.
Вечером к Александрову подошел заведующий отделением: «Мы сделали все, что могли. Теперь только ждать».
«Сколько?»
«Дни. Может быть, часы».
Александров остался в больнице на ночь. Медсестры принесли раскладушку, поставили в углу палаты. Он лег, не раздеваясь, и смотрел на жену. На то, как вздымается грудь под простыней, как дрожат веки.
Утром двадцать четвертого января Орлова открыла глаза.
Александров вскочил с раскладушки, бросился к кровати. Орлова посмотрела на него, губы шевельнулись под маской. Он снял маску, наклонился ближе.
«Гриша...» — только и успела.
Глаза закрылись. Дыхание стало поверхностным, прерывистым. Александров позвал врачей, те прибежали, засуетились вокруг кровати. Подключили еще одну капельницу, сделали укол.
Орлова больше не приходила в сознание.
Она умерла двадцать шестого января в четыре часа утра. Александров сидел рядом, держал ее руку. Когда сердце остановилось, он не сразу понял. Просто продолжал сидеть, глядя на ее лицо — спокойное, измученное, красивое даже сейчас.
Медсестра тихо сказала: «Григорий Васильевич... все».
Он встал, накрыл жену простыней до подбородка, поправил волосы на подушке. Постоял так минуту, потом вышел в коридор.
«Скворца и Лиру» действительно не выпустили. Ермаш сдержал обещание — фильм положили на полку. Александров не возражал. Он понимал: Орлова была права. Лучше остаться в памяти людей девчонкой из «Веселых ребят», которая пела «Легко на сердце от песни веселой», чем немощной старухой, натянуто улыбающейся в последней картине.
Фильм показали только в 1995 году, через двадцать лет после ее смерти, на каком-то фестивале ретроспективного кино. Пришло человек пятьдесят, в основном киноведы и журналисты. Посмотрели, написали пару статей — мол, слабая работа, Александров сдал, Орлова тянет не тот возраст.
А ведь никто из них не знал.
Не знал про баночку с чужими камнями. Про день рождения, проведенный у постели умирающей жены. Про то, что Орлова звонила Ермашу из больницы, уже понимая, что времени мало.
Она не знала диагноза. Но она знала себя. Знала, что выглядит плохо, что пытается сыграть молодость, которой больше нет. И запретила этот фильм не потому, что боялась критики.
Она просто хотела уйти красиво.
Легенды должны уходить красиво.