Оля почувствовала, как засосало под ложечкой, когда её взгляд скользнул по лицам родни, собравшейся за праздничным столом по поводу дня рождения свекрови. Они все делали вид, что не замечают её и Максима, отворачивались, когда те проходили мимо, переводили разговор на погоду и цены на бензин. Будто чумы избегали. Барьер из вежливых улыбок и равнодушных взглядов был прочнее китайской стены.
А началось всё четыре года назад, в промозглый ноябрьский вечер.
Тогда в их двери постучались. Вернее, почти вломились. Брат мужа, Дима, с испуганными глазами собаки, которую только что пнули, в промокшем насквозь дешёвом пальто, и его жена Лиза — худая, с резкими скулами и пальцами, впивавшимися в ручку потрёпанного чемоданчика. Запах мокрой шерсти внёсся с ними в прихожую вместе с холодным воздухом подъезда.
— Макс, — голос Димы сорвался на шепот, — прости, что без звонка… Нас… нас выставили.
Оказалось, что хозяин съёмной однушки, где они ютились пять лет, внезапно решил продать жильё. На сборы дали трое суток, а у них ни денег на новый залог, ни времени на поиски.
Максим, не раздумывая, кивнул, уже помогая снимать куртки. Он был из тех, для кого слово «семья» — не абстракция, а прямые обязательства. Оля стояла на пороге комнаты, сжимая в руке кухонное полотенце, и чувствовала, как в груди нарастает тяжёлое предчувствие. Она видела, как смотрит на неё Лиза, не с благодарностью, а с оценивающим прищуром. Взгляд скользил по свежему ремонту в квартире, по новой мебели, которую они с Максимом выбирали всем сердцем.
— Оленька, родная, — Максим подошёл к ней, отвел в кухню, где на плите булькал забытый суп. — Они же совсем пропадут. Димка встанет на ноги, они подкопят и съедут. Мы же не можем их на улицу выкинуть?
Оля тяжело вздохнула, глядя в окно на моросящий дождь. Она знала Диму, как вечного неудачника, меняющего места работы, как перчатки. Он всегда в долгах, всегда с историями о несправедливом начальстве. И Лизу с её вечными разговорами о «настоящем искусстве» и презрением к «меркантильному быту», в который, как казалось Оле, включалось всё: от ипотеки до планирования семейного бюджета.
— Пусть поживут, — выдохнула она, чувствую, как что-то внутри появляется тревога.
— С вас только половина коммуналки, — твёрдо сказал Максим, возвращаясь в прихожую. — Все остальные деньги откладывайте и ищите новую квартиру.
Дмитрий кивал, бормоча благодарности, а Лиза улыбалась тонкими губами.
Первый год прошёл в режиме хрупкого мира. Они занимали маленькую комнату, бывший кабинет Максима. Платили за свет и воду — суммы смешные, две-три тысячи, появлялись на общих ужинах по воскресеньям. Дмитрий устроился курьером в службу доставки, Лиза пыталась продавать бижутерию в интернете.
Оля с Максимом жили в ожидании, что вот-вот, с очередной зарплаты, зайдет разговор о просмотренном варианте, о накопленной сумме. Но разговор не заходил. Вместо этого звучали жалобы: зарплату задерживают, рынок перенасыщен, цены растут, копить невозможно. Оля замечала, как у Лизы появились новые вещи, а у Димы дорогие наушники. Она кусала губы и молчала.
Потом случилась некрасивая история с семью тысячами. На годовщину свадьбы Максима и Оли, за столом, уставленным салатами, Дмитрий, уже изрядно разогретый коньяком, хлопнул брата по спине.
— Максим, Оля, мы тут с Лизонькой кое-что решили. Конечно мы вам невероятно обязаны и жить дальше на халяву совесть не позволяет. Не хотим быть нахлебниками. Будем платить вам… — он сделал драматическую паузу, оглядев присутствующих, — семь тысяч в месяц! Чтобы и нам не совестно, и вам… ну, хоть какая-то компенсация.
В тишине, наступившей после этих слов, было слышно, как капает кран в ванной. Оля, отхлебнувшая вина, поперхнулась. Семь тысяч! В их районе за такие деньги можно было снять разве что гараж, да и то не самый лучший. Максим покраснел, заерзал на стуле.
— Да брось ты, Дим, какие деньги… мы же договаривались…
— Нет, брат! — Дима поднял палец, словно провозглашая незыблемую истину. — Мы настаиваем! Иначе мы завтра же съезжаем!
И он с театральным жестом вложил в руку ошеломлённому Максиму новенькую, хрустящую купюру в пять тысяч и две по тысяче. Лиза одобрительно кивала, её взгляд говорил: «Вот видите, какие мы благородные».
С тех пор они давали эти семь тысяч каждый месяц, аккуратнее любого коммунального платежа. И с каждым месяцем в Оле зрело нечто удушающее и ядовитое. Это была формальная откупная, платёж за спокойную совесть, за право пользоваться их домом. Насмешка, облачённая в бумажную форму.
Однажды, когда они с Максимом остались одни, Оля не выдержала. Они сидели на кухне, считая расходы на предстоящий ремонт в ванной.
— Макс, ты посмотри вокруг! Всё дорожает, бензин, продукты. А они платят нам семь тысяч с таким видом, будто оказывают огромную услугу! Давай хотя бы до пятнадцати поднимем? Это даже не половина рыночной цены!
Максим, обычно уверенный и твердый, в вопросах, касающихся брата, превращался в мягкотелого человека. Он смотрел на неё умоляюще, по-собачьи.
— Оль, ну как я могу? Он же брат. Они еле-еле сводят концы с концами. У Димы спина болит от этой работы курьерской. Стыдно давить. Выглядит, будто мы выжимаем из них последнее.
— Выжимаем? — голос Оли сорвался на крик, который она тут же подавила, боясь, что услышат из комнаты. — Максим, это они живут в нашей квартире! В нашей! Они экономят на всём, кроме себя! Лиза вчера хвасталась новой кофтой, которая очень дорого стоит! Ты это видел?
— Ну, может, она давно копила… — пробормотал Максим, уставившись в стол.
— Год копила, живя у нас почти даром? — Оля встала, её трясло. — Это не жизнь, Максим. Это медленное самоубийство нашей семьи. Помнишь, до их появления мы планировали ребенка? Теперь об этом даже не думаем, и не подумаем, пока они тут.
Споры всегда заканчивались одинаково: Максим уходил в себя, а Оля оставалась с чувством полного бессилия и растущей, жгучей ненавистью к родственникам мужа с их семью тысячам.
Они перестали заходить в ту комнату, ставшую теперь чужой территорией. Для Оли каждый визит туда, чтобы передать что-то или забрать, был пыткой. Она видела, как их книги потеснили чужие безделушки, как на её любимом кресле теперь лежал плед Лизы кислотного цвета. Это было похоже на то, как будто у неё отняли часть души.
Шло время. Год перетек во второй.
На третьем году Дмитрий и Лиза сделали в своей комнате небольшой ремонт. Поклеили другие обои, повесили бра, купили компактный диван-кровать. Сообщили они об этом как бы между прочим.
— Ой, вы только не волнуйтесь, — сказала Лиза, поправляя свою новую серебряную подвеску, — мы всё за свой счёт. Вам еще лучше, комната в порядке.
Оля молчала, чувствуя, как ногти впиваются ей в ладони.
Последней каплей, переполнившей чашу и заставившей её перелиться через край, стала машина. Они с Максимом долго копили на замену своей старой, дышащей на ладан, «Ладе». Откладывали с каждой зарплаты, отказывали себе во многом. И вот, на очередном семейном сборе у свекрови, Дмитрий, сияя как медный таз, объявил:
— А мы, кстати, с Лизкой взяли тачку! «Фольксваген Поло», 2012 года, но в отличном состоянии! Хозяин один был, дед ездил только до дачи и обратно!
Оля почувствовала, как кровь отливает от лица, а в ушах начинается звон. Она медленно повернула голову к Максиму. Он улыбался, криво, неестественно, что-то говорил про «молодцы» и «отличный выбор», но в его глазах, которые встретились с её взглядом, она впервые за четыре года увидела не просто растерянность, а глубочайшее, ошеломляющее прозрение. Даже его броня слепой братской любви дала трещину, сквозь которую проглянуло понимание всей чудовищности происходящего.
В ту ночь, вернувшись домой, Оля не стала ждать. Они раздевались в спальне и напряжение было осязаемым.
— Они купили машину, Максим, — сказала она ровным, бесстрастным голосом. — Машину. На которую, я не сомневаюсь, копили все это время, пока жили в нашей квартире за семь тысяч в месяц. Ты понимаешь абсурдность этой картины? Они платят нам символические гроши, которых даже на бензин не хватит, а себе покупают автомобиль. Эти семь тысяч не плата за жильё. Это плата за нашу с тобой глупость и за их спокойную, обустроенную жизнь за наш счёт.
Максим молчал, стоя спиной к жене, его плечи были ссутулены.
— Я больше не могу, — голос Оли наконец дрогнул, в нём прорвалась накопленная горечь. — Я физически, морально, никак не могу больше этого терпеть. Они считают нас лохами, Максим. И знаешь что? Они правы. Либо ты решаешь этот вопрос, либо я решу его сама. Но это кончится в самое ближайшее время.
Он обернулся. Его лицо было искажено мукой.
— Оль, как ты не понимаешь… Это же брат… Как я ему в глаза посмотрю?.. «Плати больше или вали»? Это же… подло.
— Подло? — Оля рассмеялась, и этот смех прозвучал горько. — Подло, это пользоваться нами. Платить смешные деньги, а себе покупать машины. Подло — это чувствовать себя хозяевами в чужом доме. Я устала быть благодетельницей за счет нас с тобой. Решай.
Она повернулась и ушла в ванную. В ту ночь они не разговаривали.
А утром, не сказав Максиму ни слова, пока он был в душе, Оля быстро надела халат и вышла из спальни. Она шла прямо к двери в бывший кабинет.
Она шла на решающий разговор, на тот самый, которого избегала очень долго.
Лиза сидела на краю дивана-кровати, уже одетая, и накручивала на плойку локон. Увидев Олю в дверях, она удивлённо приподняла бровь, но быстро подавила раздражение.
— Оля? Что-то случилось?
Дима стоял у окна, спиной к комнате, смотрел во двор и пил кофе. На тумбочке рядом шипела их новая, дорогая кофемашина, которую Оля впервые увидела здесь пару месяцев назад. Аромат дорогого зерна витал в комнате, смешиваясь с запахом духов Лизы. Комната, бывший светлый кабинет с книжными полками, теперь была почти неузнаваема. Книги Максима стояли в коробках в углу, заставленном чем-то своим, чужим. На стенах — постеры, которые Оля никогда бы не выбрала. На её любимом кресле у окна лежал плед кислотно-салатового цвета.
— О! — обернулся Дмитрий, и на его лице расплылась натянутая улыбка. — Ранние гости? Какими судьбами?
Оля, осталась стоять в центре комнаты. Когда начала говорить, Дима перестал улыбаться, а Лиза медленно опустила ногу на пол.
— Мы с Максимом решили продать эту квартиру.
Лиза застыла с полуоткрытым ртом, её пальцы впились в край дивана. Дима побледнел, чашка в его руке дрогнула, и кофе плеснулось на пол.
— Пр… продаёте? — наконец выдавил он, и голос его сорвался. — Эту? Нашу… то есть, вашу квартиру? Это… почему? У вас ведь… всё нормально? Ипотека, вы же говорили, закрыта…
— Планы изменились, — солгала Оля, глядя ему прямо в глаза, не мигая. Её взгляд скользнул по их новому дивану, по кофемашине. — Открылась возможность вложиться в очень перспективный проект. Срочно нужна наличка.
Она не стала углубляться в детали, придумывать сложные легенды. Чем проще ложь, тем она правдоподобнее.
— Но… мы же тут живём, — с нотой паники, переходящей в возмущение, сказала Лиза. Она встала, как бы защищая своим телом их пространство. — Это же наш дом!
— Это наш с Максимом дом, — поправила её Оля ледяным тоном. — Наша квартира и мы её продаём.
— Вы не можете так поступить, не посоветовавшись с нами! — голос Дмитрия окреп, в нём зазвучали знакомые Оле ноты вечной обиды на весь мир. Мы вложились в ремонт!
— Вы так сами решили и не сочли нужным нам сообщить заранее — парировала Оля. — Мы даём вам две недели на то, чтобы найти новый вариант и съехать. Через четырнадцать дней сюда придёт риелтор, начнутся показы. Так что постарайтесь успеть.
— ДВЕ НЕДЕЛИ? — взревел Дмитрий, его лицо исказилось гримасой неподдельного ужаса и гнева. — Оля, ты с ума сошла?! За две недели в нашем городе даже комнату не найти! Это же невозможно! Это садизм какой-то!
— Возможно, — холодно сказала Оля. — Ищите активнее. Снимайте сначала что попало, потом переедете. У вас же теперь есть машина, — она сделала на этом слове едва уловимый, но чёткий акцент, — можно смотреть варианты подальше, в спальных районах, подешевле. Или у другой родни пожить.
— Максим… — Лиза вдруг нашла точку опоры, её глаза загорелись. — Максим об этом знает? Он согласен?
— Конечно, — соврала Оля во второй раз, и совесть её не дрогнула. — Это было наше совместное решение. Без него я бы не пришла.
Больше говорить было не о чем. Она увидела, как в глазах Димы заметалась паника, а во взгляде Лизы закипела чёрная, беспомощная злоба. Оля развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь.
За спиной, через полотно двери, тут же начался приглушённый, временами переходящий в крик разговор, обрывки фраз долетали до неё: «…не может быть…», «…брат… подлец…», «…так подло… мы же им платили…», «…машина… говорила, не надо было рассказывать…».
Вечером, когда Максим вернулся с работы, в квартире царило зловещее молчание. Из-за закрытой двери комнаты не доносилось ни звука. Он вошёл, повесил куртку, посмотрел на Олю, которая сидела с книгой, но не читала.
— Что-то случилось? — спросил он тихо, почуяв неладное.
— Я поговорила с ними сегодня утром, — сказала Оля, закрывая книгу.
— О чём? — в его голосе мгновенно появилась тревога.
— Сказала, что мы продаём квартиру и даём им две недели на выезд.
Максим замер посреди комнаты, будто его ударили обухом по голове.
— Ты… что? — он прошептал. — Оля, как ты могла? Без меня? Это же…
Не дав ему договорить, из-за двери комнаты раздался резкий, требовательный крик. Дима громко звал брата.
Оля сидела неподвижно, прислушиваясь к приглушённым обрывкам из-за двух закрытой двери. Слышала не слова, а интонации. Истеричный голос Дмитрия, потом пытающийся урезонить голос Максима. «Дима… успокойся… остановись… нет, это не только она… мы должны были…»
Через десять минут муж вышел с опустошенным видом.
— Они говорят, что я предатель, — сказал он глухо, садясь на противоположный край дивана и не глядя на неё. — Что я, как брат, должен был предупредить минимум за полгода, что я поддался на твои уговоры, что мы ломаем им жизнь, выкидываем на улицу.
— Их жизнь, — тихо, но отчётливо произнесла Оля, — последнее время была построена на нашем комфорте, на нашем бюджете. Они купили машину, живя здесь. А мы откладывали на свою и откладывали разговор.
— Может дадим им больше времени? — спросил он, подняв на неё глаза.
— Нет! Или съедут они, или я! Решать тебе.
Максим долго молча смотрел на жену. Потом опустил голову в ладони и просидел так, не двигаясь, очень долго.
Дмитрий и Лиза съехали ровно в оговоренный срок, в последний день четырнадцатых суток. Уезжали они, когда Максим был на работе, а Оля специально взяла отгул и сидела дома. Они гремели, хлопали дверями шкафов, перешёптывались злобно и громко. В три часа дня Дима вышел в прихожую, где стояла Оля.
— Ключи, — бросил он, швырнув связку на комод. Рядом лёг конверт. — За месяц.
В конверте лежали семь тысяч рублей. Последняя, самая изощрённая насмешка. Комнату они оставили в идеальной, почти стерильной чистоте. Это был последний укол: «Мы были идеальными жильцами, а вы чудовища».
Отношения братьев, конечно, испортились. Теперь редкие звонки были сухими, короткими, о вынужденно-нейтральном: здоровье родителей, передача каких-то вещей. Голос Димы звучал обиженно и холодно. Максим после таких разговоров мог молчать весь вечер.
Свекровь первые месяцы смотрела на Олю как на исчадие ада, на женщину, которая ради денег и комфорта разрушила священную братскую связь. Потом, кажется, немного оттаяла, но лёгкая прохлада и недоверие остались.
Квартиру они не продали. Неделю они с Максимом молча убирали следы четырёхлетнего «совместного» быта, возвращая комнате вид кабинета. А потом… просто начали снова жить вдвоём. Без необходимости ходить на цыпочках по утрам, чтобы не разбудить кого-то, без разговоров за стеной, без чувства, что на твоей территории хозяйничает кто-то другой.
Оля ни разу не пожалела о содеянном. Да, родственники обиделись. Это их право!