Жизнь Алины к тридцати шести годам упёрлась в плотную стену, за которой ничего не происходило. Не то чтобы ее охватило отчаяние, нет. Скорее разочарование, похожее на ноябрьскую слякоть за окном её двушки в спальном районе.
Она бросила работу, выгорев до тла, и теперь её дни представляли собой бесконечную вереницу однообразных ритуалов: поздний подъём, крепкий кофе у окна, сериалы, перелистывание журналов, сон. Деньги, оставшиеся от родителей и скопленные за годы безрадостного труда, позволяли не спешить. Они лежали на депозите, но быстро таяли, как весенний снег под забором.
Алина старалась об этом не думать. Она застряла, и у неё не было ни сил, ни желания выдергивать себя из этой трясины.
Единственным ярким пятном в её монохромном существовании был сосед из квартиры напротив, через лестничную площадку. Он жил один в огромной, по меркам их дома, четырёхкомнатной квартире. Настоящий бастион одиночества за массивной железной дверью с зеркальным глазком.
Звали его Антон. Ему было сорок три, и его внешность – высоченный рост, широкие плечи, небритые щёки и глубоко посаженные серые глаза – наводила на мысли о водителе-дальнобойщике. Но водил он не фуру, а огромный ухоженный внедорожник цвета мокрого асфальта, который всегда занимал два места во дворе, вызывая тихое роптание других жильцов.
Алина узнала о нём всё, что могла. Женщины у соседа не было. Его ритуал был неизменен: возвращение поздно вечером (откуда – загадка), тяжёлая поступь по лестнице (лифтом он почти не пользовался), и затем – вечерняя сигарета на лестничной клетке. Он выходил в растянутом тёмном свитере или в клетчатой рубашке и стоял у открытого настежь окна. Курил, глядя в чёрное небо над гаражами.
Но главным открытием, которое сперва вызвало брезгливость, а потом странное, щемящее участие, стал его рацион. Однажды, вынося мусор рано утром, она буквально столкнулась с ним в дверях. Он выносил два переполненных пакета.
– Простите, – буркнул Антон, отступая.
В этот момент пакет порвался. На грязный пол подъезда высыпалось с десяток пустых жестяных банок от тушёнки, несколько пластиковых упаковок от лапши быстрого приготовления, обёртки от сосисок и три пустые бутылки из-под пива. Алина, сгорая от неловкости, бросилась помогать собирать.
– Не надо, я сам, – отрезал он.
– Вы… всё это едите? – не сдержалась она, указывая на мусор.
Он резко выпрямился, и его взгляд стал колким.
– А что не так? – проворчал он, сгребая банки обратно в рваный пакет. – Это быстро и сытно. И не надо стоять у плиты.
Именно тогда в голове у Алины, сформировалась мысль, переросшая в четкий план. Мужчина одинок, его обязательно нужно окрутить. У него огромная квартира, жить можно в ней. А квартиру Алины сдавать и деньги она будет тратить на свои нужды. У него хорошая машина и, судя по дорогой одежде, он неплохо зарабатывает. Лакомый кусочек для одинокой дамы.
А что есть у неё? Умение создавать уют, прекрасные руки, умеющие готовить. И время, море времени!
Идеальный обмен. Симбиоз. Ему – забота, горячая еда, чистота, человеческое тепло. Ей – крыша над головой, финансовая стабильность.
План начал обрастать деталями, как снежный ком. Первый шаг был очевиден – обратить на себя внимание. Антон был не из болтливых. Он отвечал кивком или односложным «здрасьте». Но у него была ахиллесова пята – тот самый вечерний перекур на лестнице.
Начала она с тонкой осады. Вычислив время, она стала «случайно» оказываться на площадке в тот же момент – выносить мусор, хотя раньше делала это по утрам, проветривать квартиру открывая дверь нараспашку.
Как-то вечером надела мягкое, облегающее домашнее платье цвета кофе с молоком, навела легкий макияж, капнула за уши каплю дорогих духов с запахом сандала.
Вечер был душным. Антон, как всегда, стоял у окна, выпуская кольца дыма. Алина вышла, вздохнула полной грудью.
– Фух, хоть здесь воздух. В квартире просто нечем дышать.
Он медленно повернул голову. Его взгляд равнодушно скользнул по соседке, будто по предмету мебели.
– Ага, – произнес он и снова уставился в темноту.
Неудача. Алина чувствовала, как краска разочарования разливается по её щекам. «Дуб, – подумала она с обидой. – Бездушный чурбан».
Требовалось сменить тактику. Если он человек простых, грубых потребностей (еда, быт), то и атаковать надо на его территории. Она начала готовить. Не просто ужин для себя, а такие блюда, аромат которых был бы всепроникающ, соблазнителен. Плов с бараниной, где специи — зира, куркума, барбарис — создавали пряное облако. Тушёную картошку с мясом и луком, сдобные булочки с корицей. Она открывала входную дверь, чтобы этот наркотический запах домашней еды вырывался на лестничную клетку и витал там, смешиваясь с табачным дымом.
Эффект появился не сразу. Но через неделю, когда Алина вышла на площадку, поставив запекаться в духовку с лимоном и розмарином, Антон стоя с сигаретой, принюхивался, его брови были слегка нахмурены.
– Как же вкусно пахнет, – произнес он в пространство, голос его был хрипловатым, без интонации.
Сердце Алины ёкнуло. Она сделала шаг, обтирая руки о фартук.
– Это я готовлю. Курицу запекаю. Опять, знаете ли, наготовила много, одной не съесть… Не хотите попробовать? А то, я смотрю, вы всё… полуфабрикатами. Это же здоровья не прибавит.
Сосед наконец посмотрел на неё. Взгляд его был тяжёлым, изучающим. Он осмотрел её с ног до головы, задержался на её руках, потом перевёл глаза на темноту за окном.
– Не, – отрезал он коротко. – Спасибо.
Он усмехнулся как-то криво, одним уголком губ и расплющил о пепельницу на подоконнике недокуренную сигарету. Не сказав больше ни слова, скрылся за своей дверью.
«Скотина, – выдохнула Алина, чувствуя, как слёзы обиды подступают к глазам. – Чёрствый, неблагодарный…»
Но отступать было нельзя. Провал только разжёг в ней азарт. Она начала действовать активнее. Узнала от болтливой соседки с третьего этажа, тёти Гали, что Антон владелец небольшой автомастерской где-то на промзоне. Значит, деньги у него были. Деньги заработанные потом и руками. Это добавляло ему в глазах Алины некой суровой, мужественной солидности. Теперь она стала «случайно» сталкиваться с ним в магазине у дома, в будние дни, под вечер.
Однажды, поймав его у прилавка с колбасами, она, притворно растерянная, обратилась к нему:
– Антон, вы как человек опытный… Не можете подсказать? Лучше «Докторская» или «Сервелат»? Говорят, в этой одна соя, но я не разберусь.
Он молча взял две палки, покрутил их в руках, будто проверяя баланс гаечного ключа, и бросил в её корзину «Сервелат».
– Эта хоть мясом пахнет. Хотя, все равно одна химия.
– Спасибо, – сказала Алина, стараясь, чтобы голос звучал тепло и восхищённо. – А вы… так сразу определяете. Наверное, тяжело, когда самому приходится…
–Нечего тут определять, – грубо оборвал он её. – Всё? Я спешу.
Он взял с полки две банки тушёнки, булку хлеба и бутылку пива и направился к кассе. Алина, чувствуя себя глупо, последовала за ним.
– Знаете, я могла бы иногда вам готовить, – выпалила она ему в спину, уже почти у выхода. – Серьёзно. Мне не сложно.
Он обернулся. Его лицо было каменным, лишь в уголках глаз дрогнули мелкие морщинки.
– Алина, – впервые произнёс он её имя. – Хватит. Оставьте эти игры. Мне не нужна женщина. У меня всё в порядке. Понятно?
Он вышел на улицу, и стеклянная дверь захлопнулась за ним.
Теперь в её душе закипела уже не просто обида, а ярость. Ярость отвергнутой женщины. «Игры»! Он считал её усилия игрой! Нет, это был продуманный, жизненный план! И он, этот грубиян, не желал видеть его очевидных преимуществ. Нужна была прямая, отчаянная атака.
Она подкараулила его в подъезде поздним вечером, когда он, смертельно уставший и пахнущий соляркой, поднимался по лестнице. Она вышла ему навстречу, блокируя путь к его двери.
– Антон. Давайте говорить прямо, без этих подъездных танцев.
Он остановился, тяжело опершись на перила. В его глазах не было интереса.
– Говорите.
– Вы мужчина, у вас есть возможности, но нет порядка, нет нормальной жизни. А я женщина, у меня есть время, умения, желание этот порядок навести. Я вижу ситуацию. Вы один, я одна. Это же абсурд! Давайте… давайте попробуем жить вместе. Я возьму на себя дом, кухню, всё. Вы… обеспечиваете материально. Это же разумно и выгодно нам обоим.
Он слушал её, не перебивая. Его лицо в тусклом свете лампочки накаливания казалось высеченным из гранита. Когда она закончила, наступила тягучая, давящая тишина.
– Закончили? – наконец спросил он тихо.
– Да, – выдохнула Алина, чувствуя, как часто колотится сердце.
– Прекрасный бизнес-план, – сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. – Прямо инвестиционное предложение. «Активы инвестора: квартира, машина, стабильный доход. Обязанности управляющего: готовка, уборка, создание видимости уюта». Вы хоть раз задумывались, Алина, что я не актив, а человек? Что у меня может быть своё мнение насчёт того, с кем делить свою берлогу? Что мне может быть отвратительна сама мысль о таком… контракте?
– Но я же не о контракте! – воскликнула она. – О взаимопомощи!
– Взаимопомощь? – он горько рассмеялся, коротко и сухо. – Вы хоть раз спросили, нужна ли мне ваша помощь? Видели, как я просил? Нет. Вы увидели добычу. Одинокого волка с логовом побольше. И решили приручить. У меня уже была одна такая «взаимопомощница». Жена. Она тоже сначала пирожки пекла, а потом, когда я вложился в мастерскую, решила, что её готовка стоит всего моего бизнеса. Так что спасибо. Проходили уже.
Он грубо отстранил её плечом, вставил ключ в замок.
– И, Алина, на будущее. Мужчины у вас нет не потому, что мы, дураки, такую красавицу не замечаем, а потому что замечаем слишком хорошо. И расчёт за версту чуем. Ищите кого-нибудь попроще. Кто купится на ваши котлеты и томные взгляды.
Дверь захлопнулась с такой силой, что в воздухе начала оседать мелкая штукатурная пыль. Алина стояла, как парализованная. Его слова, грубые, беспощадные, как удары кувалдой, разбили вдребезги не только её план, но и её самооценку. Он назвал вещи своими именами, вывернул наизнанку все её тайные мысли. И был прав. На сто процентов прав. Она не видела в нём человека, видела возможность
Последующие дни были дными самоуничижения. Она не выходила из квартиры, боялась даже звука его шагов. Ей казалось, что весь подъезд знает о её позоре. Но постепенно обида от унижения сменилась другим чувством – настырным, нездоровым любопытством. Почему он так яростно защищает своё одиночество? Что за история с женой?
Она стала наблюдать по-новому. Без цели, просто смотреть. Заметила, что по воскресеньям к нему приезжала хрупкая, седая женщина – мать. Антон встречал её у подъезда, брал под локоть, помогал подняться по ступенькам, нёс тяжёлую сумку. В эти минуты его осанка менялась, плечи распрямлялись.
Однажды, в субботу днём, она увидела его во дворе. Он сидел на лавочке у помойки и разламывал на мелкие кусочки булку хлеба. К нему, виляя хвостами, подбежали три вечно голодных дворовых пса. Он кормил их молча, и на его обычно суровом лице было выражение такой простой доброты, что у Алины перехватило дыхание.
И тогда, движимая уже не расчётом, а сложной смесью стыда, жалости и острого желания доказать ему… нет, скорее доказать себе, что она может быть иной, Алина совершила нелогичный поступок. Она испекла курник с мясом, выложила на тарелку, а ее поставила его в картонную коробку и прикрепила к ней записку: «Вашей маме. Она в прошлое воскресенье выглядела очень усталой после подъёма. Извините меня».
Оставила у двери поздно вечером. Сердце сейчас колотилось не от азарта охотника, а от страха быть отвергнутой в искренней попытке извиниться.
На следующий день она вышла на площадку днём. Антон стоял у открытого окна, но не курил. На подоконнике, рядом с его локтем, лежала пустая тарелка из-под пирога.
– Мама передала спасибо, – произнёс он, не глядя на неё, глядя куда-то вдаль. – Говорит, давно такого вкусного не ела.
Алина молча кивнула, не зная, что сказать. Слова застревали в горле.
– У неё… ноги болят сильно? – наконец выдавила она.
– Артрит, – коротко бросил он. – Домой зову, жить вместе, не идёт. Боится обременять. Говорит, я и так… – он замолчал, сглотнув. – Говорит, я и так после случившегося стал букой, и ей не хочется быть лишней нагрузкой.
– После жены? – рискнула спросить Алина.
Он резко повернулся к ней. В его глазах была не злоба, а глубоко спрятанная боль.
– Да, – прошипел он. – После раздела, суда. Когда из человека вытряхивают всё до последней копейки, приговаривая, что «это я тебя в люди вывела», ты начинаешь верить, что ты и правда проект. Неудачный. И лучше уж быть одному. Никого не обманешь в итоге.
И, помолчав, добавил уже спокойнее, выдохнув:
– Поэтому ваши предложения, Алина… они для меня как соль на рану. Я не проект и не актив. Я человек.
– Я поняла, – тихо сказала она. – И… простите. Действительно. Это было подло и глупо.
Он кивнул, как бы принимая эти извинения, и снова уставился в окно.
Казалось, на этом точка. Истории конец.
Но судьба, обладающая дурным чувством юмора, распорядилась иначе. Через три дня у Алины в ванной лопнул шланг, подводящий воду к стиральной машине. Случился настоящий потоп. Холодная вода хлестала с дикой силой, заливая пол, мгновенно протекая к соседям снизу. В панике, мокрая с ног до головы, она в ужасе металась, пытаясь перекрыть какой-то непонятный вентиль, который не поддавался. Сквозь шум воды ей слышались первые крики снизу. В отчаянии, не помня себя, она выскочила на площадку и начала колотить кулаками в его дверь.
Дверь открылась почти мгновенно. Антон, в растянутой майке и тренировочных штанах, увидел её истеричное, мокрое лицо.
– Чёрт! – воскликнул он. – У вас что?!
Не дожидаясь ответа, он оттолкнул её, вбежал в квартиру, поскользнулся на мокром полу, нашёл взглядом эпицентр и через секунду сильным рывком перекрыл вентиль прямо на стояке в углу ванной. Вода прекратила безумный танец. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Антона и всхлипываниями Алины.
Он оглядел разруху: вздувшийся линолеум, плавающие тапочки, промокшие до нитки занавески.
– Нужно к соседям бежать, договариваться, – сказал он деловито, без паники. – У вас есть тряпки? Вёдро?
Он работал молча, быстро и эффективно. Собрал воду выжал тряпку. Потом сходил вниз, поговорил с соседями-пенсионерами. Вернулся, весь взъерошенный.
– Всё, катастрофу предотвратили. Шланг надо менять. Завтра куплю, поставлю.
– Я… я заплачу, – прошептала Алина, всё ещё в шоке, сидя на краю стула в кухне.
– Не за что, – отмахнулся он. Его взгляд упал на холодильник, где магнитом была прикреплена детская фотография – она лет семи, с родителями в ялтинском парке. – Родители?
– Давно погибли в аварии, – коротко ответила Алина.
– Понятно, – сказал он просто. – Поэтому и тянет чужой матери пироги печь. Одиночество – штука противная.
Он вытер руки о свою майку.
– Ладно, я пошел. Справитесь?
– Справлюсь. Спасибо, Антон. Огромное спасибо.
Он кивнул и ушёл.
Вечером, когда она уже прибралась и пила чай, в дверь постучали. Негромко, но уверенно. Она открыла. На пороге стоял Антон. В руках он держал новенький, ещё в упаковке, гибкий шланг для стиральной машины и… большой, красивый пакет с кофе и итальянскими макаронами.
– Это… чтобы завтра поменять, – он протянул шланг. – И это… чтоб не одни бич-пакеты, – он сунул ей в руки пакет с продуктами. – Макароны, вон, можно с чем-нибудь… – он запнулся, будто не зная, как формулировать такие простые вещи.
Алина взяла подарки, чувствуя, как в горле встаёт ком.
– Спасибо.
– И… если хотите… – он замялся, смотрел куда-то мимо неё, в коридор. – Мама в воскресенье опять будет. Заходите. Ей скучно со мной-букой. Без… – он посмотрел ей прямо в глаза, – без всяких там планов и предложений. Просто так.
Алина чувствовала, как по её лицу расплывается улыбка.
– Приду, – сказала она твёрдо. – И печенье испеку.
Он кивнул.
Алина заперла свою, прижалась спиной к прохладному дереву и закрыла глаза. Она слышала стук своего сердца. Оно стучало не от азарта охоты, а от чего-то другого. От предвкушения нового, не вписанного ни в один её план.
В воскресенье она испекла печенье. Не как приманку, а как подарок. И впервые за долгое время думала не о том, как что-то получить, а о том, как сделать хорошо. Просто так. Это и было тем самым началом, о котором она даже не мечтала в своих самых смелых, корыстных планах. Началом чего-то настоящего.