6 глава
Лесное Избавление
Сознание вернулось к Диане не вспышкой, а медленным, мучительным просачиванием - как вода сквозь потрескавшуюся землю. Сначала был только черный, безвоздушный мрак, густой и вязкий, как деготь. Потом - чувство: ледяной холод в спине, острые камешки под ладонями, ломота в каждом суставе. Она открыла глаза, но это ничего не изменило. Тьма оставалась абсолютной, осязаемой.
Она с трудом поднялась на локти, и в этот момент впереди замерцал свет. Не яркий, а тусклый, будто свет керосиновой лампы, пробивающийся сквозь туман. И в этом свете она увидела их.
Семья. Мама, стоящая у знакомого кухонного стола с тарелкой в руках. Папа, читающий в кресле газету. Младшие брат и сестра, возящиеся на ковре с игрушками. Картина домашнего уюта, такая желанная и недосягаемая. Сердце Дианы рванулось вперед, сжимаясь от боли и надежды.
«Мама! Папа!» - хриплый крик вырвался из её пересохшего горла. Она бросилась к свету, к ним, протягивая руки.
И они обернулись.
Лица были их лицами, но… не их. Черты - те же, но словно вылепленные из холодного воска. Выражение в глазах - пустое, отстранённое, ледяное. Ни радости, ни тревоги, ни любви. Лишь безразличное изучение.
Диана замерла в двух шагах от них, дрожа от предчувствия.
«Диана, - голос матери прозвучал плоским, монотонным эхом. - Ты вернулась. И снова ничего не сделала как надо.»
«Вечно ты только и можешь, что создавать проблемы, - вторил отец, не отрываясь от газеты, на которой не было букв. - Никакой помощи от тебя.»
«Ты обещала помочь с уроком и не пришла!» - заверещала сестра, указывая на неё пальцем.
«Ты сломала мой конструктор!» - закричал брат.
Их голоса нарастали, сливаясь в какофонию обвинений, упрёков, разочарований. Каждое слово - маленький нож, вонзающийся в самое больное. Она отступала, прижимая ладони к ушам, но голоса звучали у неё внутри, в самой голове.
И тут в круге света появился он. Индра. Его серебристая шкурка была тусклой, а в больших глазах горел не знакомый огонёк, а холодное, обвиняющее презрение.
«Я зря на тебя потратил время, - сказал он, и его писклявый голос стал противно шипящим. - Фрея ошиблась. Ты слабая. Ты ни на что не способна. Из-за тебя меня поймали.»
Это было последней каплей. Диана с воплем отчаяния рванулась прочь от этого кошмарного спектакля, от ненавистных голосов, от искажённых лиц самых дорогих людей. Она бежала в слепую, в кромешную тьму, спотыкаясь о невидимые неровности, а голоса преследовали её, нашептывая, крича, издеваясь. Слёзы текли по её лицу ручьями, смешиваясь с грязью и потом.
Нога наступила на что-то скользкое, подвернулась. Диана с коротким вскриком полетела вперёд, в чёрную пустоту. Падение казалось бесконечным.
А потом - резкий толчок. Не удар о землю, а скорее… прекращение падения. Сознание щёлкнуло, как выключателем.
Она открыла глаза.
Тьма сменилась мягким, тёплым полусветом, струящимся из небольшого окошка. Воздух был густым, насыщенным десятками запахов: сушёной мяты и ромашки, дубовой коры, лесных ягод, грибов, воска и старого, доброго дерева. Диана лежала на твердой, но не жесткой лавке, укрытая лоскутным одеялом. Она медленно подняла голову.
Она была в избушке. Не в доме-призраке Агафьи, а в настоящей лесной избе. Стены из тёмных, почерневших от времени брёвен были увешаны гирляндами сушёных трав, связками лука, грибов, красных ягод. На полках в строгом порядке стояли глиняные крынки, плетёные корзины, пучки перьев. В углу тлели угли в небольшой каменной печи, отдавая сухое тепло. Тишина была живой и глубокой, нарушаемой лишь тихим потрескиванием поленьев да отдалённым шумом ветра в кронах.
Кошмар отступил, оставив после себя дрожь в коленях и солёный привкус слёз на губах. Но это место… оно не было враждебным. Оно пахло покоем, трудом и какой-то древней, мудрой силой, глубоко отличной и от слепящего света Фреи, и от удушающей тьмы Камеруна. Это была сила самого леса - терпеливая, безмолвная и бесконечно старая.
Диана осторожно приподнялась, оглядываясь. Она была одна. Но ощущение, что за ней наблюдают добрые, внимательные глаза, не покидало её. Лес, принявший её падение, теперь, казалось, укрывал её в самой своей сердцевине.
Лесной Лекарь
В избу вошёл не шагами, а скорее возник из самой тени, отброшенной массивной балкой у входа. Фигура в просторном балахоне из небелёного льна, грубого и поношенного, но чистого. Капюшон был наброшен на голову, скрывая лицо, но из-под него виднелась лишь нижняя часть — борода цвета мха и пепла, спускающаяся не клочьями, а густой, аккуратной волной. Он двигался беззвучно, как будто не касался пола, но каждое его движение было наполнено спокойной, неспешной силой.
В его руках была деревянная миска, вырезанная из цельного куска светлого дерева. Из неё поднимался лёгкий пар и тянулся терпкий, горьковатый, но чистый аромат лесных кореньев, хвои и чего-то цветочного. Он поставил миску на грубый стол рядом с лавкой, где лежала Диана, и откинул капюшон.
Лицо его было таким же, как и его голос - не старым и не молодым. Время, казалось, оставило на нём не морщины, а отпечаток глубины, как на срезе старого дерева. Глаза серые, как дождевая туча перед рассветом, смотрели на Диану не с жалостью или любопытством, а с внимательным, оценивающим спокойствием целителя, осматривающего рану.
«Пей, - сказал он. Голос его был низким, бархатистым, и звучал так, будто рождался не в горле, а где-то в груди, и был отголоском самого леса - шороха листьев и гула ветра в кронах. - Травяной отвар. Он не лечит тело - тело твоё почти цело. Он выжигает остатки его видений. Яд снов, что он в тебя впустил.»
Диана, всё ещё содрогаясь от отголосков кошмара, не стала колебаться. Она доверяла тишине этой избы больше, чем собственным искажённым воспоминаниям. Она взяла тёплую миску в обе руки, почувствовав шершавость дерева под пальцами, и залпом выпила горьковатую, но не противную жидкость. Тепло разлилось по телу, достигая самых холодных, затравленных уголков сознания. Остатки леденящих голосов, образы холодных лиц - всё это будто начало таять, как иней на стекле под утренним солнцем, уступая место ясной, пусть и тяжёлой, реальности.
«Меня зовут Морс, - представился мужчина, принимая из её рук пустую миску. В его имени слышался шёпот леса, шелест мха и тихий плеск лесного источника. - Я страж этой чащи. Ты упала на мою землю. И принесла с собой бурю в своём сознании.»
Ярость в Заточении
Далеко от тихой лесной избы, в чертогах, где свет никогда не проникал, Камерун сидел на своём троне из окаменевшей тени. Перед ним в воздухе висела бледная, мерцающая сфера - отголосок его собственной магии, канал, по которому он питал кошмары в сознании девчонки. Он наблюдал, как его творения терзают её дух, и на его бесстрастном лице играла тонкая, холодная усмешка.
И вдруг сфера вспыхнула ослепительным белым светом -;не тем сиянием, что было у Дианы, а чистым, резким, как луч солнца, пробившийся сквозь толщу чёрной воды, - и с треском погасла, рассыпавшись на пепел.
Камерун резко откинулся, будто его ударили по лицу. По залу прокатилась тихая, звенящая волна, от которой задрожали даже тени на стенах. Усмешка исчезла. В его алых глазах вспыхнула не ярость, а холодное, острое изумление, быстро сменившееся пониманием и… интересом.
«Кто-то вмешался, - прошептал он, и его голос был тише шелеста змеиной чешуи. - Кто-то в Лесу. Интересно…»
В углу огромного зала, в клетке, сплетённой не из прутьев, а из сгущённой, пульсирующей тьмы, сидел Индра. Его сияние было приглушено, почти задавлено чернотой решёток, но не погашено. Он видел, как погасла сфера, и его крошечное сердце ёкнуло от слабой, далёкой надежды. А когда увидел реакцию Камеруна, в его голосе зазвучала горькая, торжествующая ярость.
«Чувствуешь? - прошипел Индра, вцепившись крошечными копытцами в темные прутья. Его голос, обычно писклявый, теперь звучал хрипло и грозно. - Чувствуешь, как твоя гнилая магия дала трещину? Кто-то нашёл её. Кто-то вырвал из твоих когтей. И знаешь что? Это только начало. Чем ярче ты будешь давить, тем сильнее она вспыхнет. Она найдёт Храм. Она вспомнит всё. И тогда, Камерун… тогда тебе конец. И тебе это с рук не сойдёт. Я лично прослежу, чтобы от тебя осталась лишь горькая память и щепотка пепла на ветру!»
Камерун медленно повернул голову в сторону клетки. Его алый взгляд был лишён гнева. В нём читалось лишь презрительное любопытство, как у учёного, наблюдающего за возней раздражённого насекомого.
«Твоя преданность трогательна, дух, - холодно произнёс он. - И так же бесполезна. Пусть находит свой Храм. Все дороги в этом мире теперь ведут ко мне. И чем ближе она будет к своей цели… тем слаще будет её отчаяние, когда она поймёт, что привела меня прямо к ней.»
Он махнул рукой, и клетка с Индрой окуталась ещё более плотной пеленой молчания, заглушая его яростные крики. Но искра надежды, зажжённая вдали, уже тлела в маленьком сердце духа. И она была сильнее любой тьмы.
Продолжение следует: