— Ишь ты, расцвела! Смотри-ка на неё, щёки розовые, глаза блестят, будто не мужа из семьи выгнала, а в лотерею миллион выиграла. Совести у тебя, Наташка, как не было, так и нет, одна косметика на уме.
Зинаида Александровна стояла на пороге, уперев руки в объёмные бока, обтянутые мохеровой кофтой. За её спиной, переминаясь с ноги на ногу и сопя, как старый чайник, маячил Григорий. Вид у него был такой, словно он отбывал тяжкую повинность, а не пришёл к бывшей жене. В руках он сжимал ручки гигантской клетчатой сумки — той самой, с которой в девяностые челноки штурмовали турецкие рынки.
Наташа замерла. Улыбка, предназначавшаяся совсем другому человеку, медленно сползала с лица, уступая место холодному изумлению. Она даже не успела убрать руку с дверной ручки.
— Зинаида Александровна? — голос предательски дрогнул, но Наташа тут же взяла себя в руки. — Гриша? Вы какими судьбами? Я, кажется, гостей не ждала.
— А мы не гости, — безапелляционно заявила бывшая свекровь и, не дожидаясь приглашения, двинула Наташу бедром, прокладывая себе путь в прихожую. — Проходи, сынок, не стой на сквозняке, тебе с твоими бронхами вредно. Наташа, ну чего застыла столбом? Тапочки дай отцу семейства, он с дороги устал. И сумку помоги затащить, видишь же — тяжёлая.
Наташа отступила на шаг, чисто рефлекторно, пропуская этот танк в юбке. В нос ударил знакомый до тошноты запах — смесь корвалола и Гришиного табака. Этот запах выветривался из её квартиры три месяца. Три счастливых, спокойных месяца, когда воздух пах только свежестью, лавандовым кондиционером и, совсем немного, дорогим парфюмом.
Григорий ввалился следом, с грохотом опустил баул на светлый ламинат. Наташа поморщилась: колёсики сумки были грязными.
— Ну, привет, Натали, — буркнул он, не глядя ей в глаза. Стянул ботинки, не развязывая шнурков — привычка, от которой она его безуспешно отучала двадцать лет. — Есть чё попить? А то в горле пересохло, пока мать… пока мы добирались.
Наташа скрестила руки на груди. Халат, шёлковый, струящийся, красивого изумрудного цвета, вдруг показался ей слишком открытым для этой публики. Она плотнее запахнула полы.
— Я повторяю вопрос: зачем вы пришли? У нас, если вы забыли, развод оформлен официально. Имущество поделено.
Зинаида Александровна уже по-хозяйски стягивала пальто, открывая шкаф. Увидев там чужую мужскую куртку — добротную, кожаную, — она на секунду замерла, хищно прищурилась, но промолчала. Видимо, решила оставить этот козырь на потом.
— Ой, Наташа, не начинай, — махнула она пухлой рукой. — Развод — это бумажка. А жизнь — она сложнее. Мы вот с Гришенькой подумали, посоветовались и решили проявить к тебе великодушие. Ну куда ты одна? Бабе в сорок шесть лет одной куковать — это ж срам. Да и дочка ваша, Леночка, звонила недавно, говорит — скучает мать. Вот мы и пришли. Мир лучше ссоры, так ведь?
Свекровь говорила уверенно, напористо, так, как привыкла разговаривать в очередях поликлиники, где всегда добивалась талона без записи. Она уже прошла в коридор и теперь заглядывала в комнату, оценивая обстановку.
А оценивать было что. За эти три месяца квартира преобразилась. Исчезли пыльные ковры, которые так любила Зинаида Александровна («шумоизоляция же!»), ушли в небытие громоздкие шкафы с Гришиным хламом — старыми платами, мотками проводов, журналами десятилетней давности. Стало светло, просторно. На стенах появились картины, которые Наташа рисовала сама — хобби, на которое раньше вечно не хватало времени из-за «второй смены» у плиты.
— Ремонт сделала? — скривилась свекровь. — Светло слишком. Марко. Любое пятно видно будет. Ну да ладно, переклеим потом, попрактичнее что-нибудь возьмем, в цветочек. Гриша, иди руки мой!
Наташа чувствовала, как реальность начинает плыть. Это было похоже на дурной сон. Они вели себя так, словно просто выходили за хлебом. Словно не было тех унизительных месяцев, когда Гриша, "устав от быта", бегал к молодой кассирше из супермаркета. Словно не Зинаида Александровна кричала тогда в трубку: «Мой сын достоин королевы, а ты его в болото тянешь, клуша!».
— Стоп, — Наташа шагнула, перегораживая проход на кухню. — Никто ничего переклеивать не будет. И руки мыть не надо. Берите сумку и уходите. Я серьёзно.
Григорий, который уже стаскивал носки (прямо в коридоре, господи!), замер. Он посмотрел на мать. Зинаида Александровна набрала в грудь побольше воздуха, и её бюст угрожающе навис над Наташей.
— Ты чего это, характер показывать вздумала? Гордая стала? Мы к тебе с добром, с прощением! Гриша, между прочим, пострадал! Та девица, прости господи, оказалась хищницей. Ей только деньги нужны были. А у Гриши душа тонкая, он поэт в душе, ему понимание нужно, а не калькулятор в глазах. Загоняла она его, совсем желудок испортил на её полуфабрикатах. Ему диета нужна, паровое всё, протёртое. А кто лучше тебя его знает? Двадцать лет прожили!
— Двадцать лет я была "клушей" и "обслугой", — холодно напомнила Наташа. — А теперь, значит, стала диетологом?
— Не язви! — рявкнула свекровь. — Принимай мужика обратно! Он, может, и оступился, так с кем не бывает? Полигамия у них в крови, природа такая. Зато теперь он понял, где его настоящий дом. И вообще… — тон свекрови вдруг сменился с атакующего на жалобно-деловой. — Ты хоть знаешь, сколько нынче коммуналка стоит? А продукты? Гриша пока в творческом отпуске, пишет бизнес-план, ему сосредоточиться надо, а у меня в двушке тесно, да и пенсия не резиновая. Он же привык хорошо кушать, а я на лекарства половину трачу.
Вот оно. Истина вылезла наружу, как ржавая пружина из старого дивана. Никакого «прощения». Никакой «любви». Просто экономика. Гришу стало дорого содержать. Молодая любовница, поняв, что с "перспективного жениха" взять нечего, кроме долгов и нытья, выставила его за дверь. А родная мать, посчитав расходы на питание великовозрастного сыночка, решила спихнуть этот "актив" обратно на баланс бывшей жены.
Наташа вдруг рассмеялась. Тихо, но этот смех заставил Гришу вздрогнуть.
— То есть вы мне его вернули, потому что прокормить не можете? Как кота, который слишком много ест?
— Как мужа! — возмутилась Зинаида Александровна. — Отца твоей дочери! Кстати, хорошо, что Ленка в другом городе учится. Никто Грише нервы мотать не будет, пока он с мыслями собирается. Ему покой нужен. А тут у тебя тихо, хорошо…
Не слушая больше возражений, свекровь ловко обогнула Наташу и вошла на кухню.
А там было чему удивиться. Стол был накрыт на двоих. Красивая скатерть, свечи (не зажжённые пока, но всё же). Аромат стоял божественный — запечённая свиная шея с розмарином и чесноком, тёплый салат с баклажанами. Духовка ещё тихонько гудела, сохраняя тепло главного блюда.
Григорий, почуяв запах мяса, оживился мгновенно. Его лицо, до этого выражавшее вселенскую скорбь и боли в пояснице, разгладилось.
— О-о-о! — протянул он, потирая ладошки и просачиваясь на кухню следом за матерью. — Натали, ну ты даёшь! Чуяло моё сердце! Знала, знала, что муж вернётся! А то мать всё кашами пичкает, говорит — полезно, а я мяса хочу! Мужику белок нужен, для мозга, чтоб идеи генерировать!
Он плюхнулся на стул — на то место, где обычно сидел Виктор. Схватил вилку, даже не спросив разрешения.
— Тарелочку чистую дай, — скомандовал он привычным тоном. — И хлеба порежь, только чёрного, ты же знаешь, я белый не ем.
Зинаида Александровна тоже присела, оправляя юбку.
— Ну вот, — довольно кивнула она. — Сразу видно — дом жилой. А то "уходите, уходите". Ладно, Наташа, давай, ухаживай. Грише сначала салатика положи, только майонеза там нет? Ему нельзя майонез.
Наташа стояла в дверном проёме, глядя на этот сюрреализм. Её трясло. Но не от страха, как раньше, а от ярости. Они сидели за её столом, на её кухне, распоряжались её едой, которую она готовила для любимого мужчины. Гриша уже тянулся грязной рукой (руки он так и не помыл) к куску мяса.
В этот момент в замке входной двери повернулся ключ. Григорий вздрогнул и уронил вилку. Зинаида Александровна замерла с открытым ртом, повернув голову к коридору.
Наташа выдохнула. Плечи, до этого напряжённые до боли, расслабились.
Дверь открылась. Тяжёлые шаги, уверенные, спокойные. Виктор вошёл в кухню. Он был высок, широкоплеч. В руках он держал пакет с фруктами и какой-то сверток из строительного магазина.
Немая сцена.
Виктор окинул взглядом кухню. Остановился на Григории, который сидел за его местом, сжавшись в комок, словно пытаясь стать невидимым. Перевёл взгляд на Зинаиду Александровну, которая, насупившись, пыталась понять, кто перед ней — сантехник, бандит или ошибка вселенной. И, наконец, посмотрел на Наташу. Увидел её побледневшее лицо, дрожащие пальцы.
Его глаза, обычно тёплые, с искоркой иронии, потемнели. Он медленно поставил пакет на столешницу.
— Добрый вечер, — голос у Виктора был низкий, густой, заполняющий всё пространство маленькой кухни. — Наташа, у нас благотворительный вечер? Кормим нуждающихся?
Григорий икнул.
— А вы, собственно, кто? — первой опомнилась Зинаида Александровна. Она встала, пытаясь вернуть себе доминирующее положение, но рядом с Виктором выглядела как злобная болонка рядом с волкодавом. — Гриша, разберись! В твоём доме посторонние мужики ходят! Ключи у них, видишь ли! Наташка, ты кого пригрела, пока муж в командировке был?!
— В какой командировке? — Виктор удивлённо приподнял бровь. Он не смотрел на свекровь, он смотрел прямо на Григория. — Насколько я знаю, гражданин "муж" был уволен с должности мужа три месяца назад. Без выходного пособия.
Григорий покраснел пятнами. Ему очень хотелось провалиться сквозь землю. Виктор был именно тем типом мужчин, которых Гриша боялся до колик: спокойный, сильный, немногословный. Такие не орут, такие просто делают.
— Я… это… мы тут с мамой… — промямлил Гриша, отодвигаясь от стола подальше.
— Это мой бывший муж и его мама, — сказала Наташа. Голос её звучал теперь твердо. Присутствие Виктора действовало магически — страх исчез. — Они решили, что могут вернуться жить сюда, потому что Гришу дорого кормить.
Виктор усмехнулся. Улыбка вышла недоброй.
— Вот как. Оптимизация расходов? — он шагнул к столу. — Вставай, приятель. Стул освободи.
Григорий посмотрел на мать, потом на бицепсы Виктора, проступающие под свитером, потом на ароматное мясо, которое ему так и не досталось.
— Мам, пойдём, — сипло выдавил он. — Ну их. Не видишь, что ли…
Он начал неуклюже выбираться из-за стола.
— Наташа! — Зинаида Александровна не сдавалась. Она понимала, что теряет позицию, что "бесплатная кормушка" уплывает из рук. — Ты что, променяешь отца своего ребёнка на этого… этого громилу? Да он тебя поматросит и бросит! Ему только квартира твоя нужна! А Гриша — он свой, родной! Ну оступился, ну с кем не бывает? Он же пропадёт без присмотра! У него депрессия!
Наташа посмотрела на бывшего мужа. Рыхлый, с бегающими глазками, он уже спешил в коридор, чтобы поскорее натянуть ботинки и сбежать от неудобного разговора. Ни капли достоинства. Ни капли уважения ни к ней, ни к себе. И она двадцать лет называла это "своим родным"?
— Виктор не громила, Зинаида Александровна, — сказала Наташа, чувствуя невероятную лёгкость. — Он мужчина. Настоящий. А Гриша… Гриша пусть идёт писать свой бизнес-план. К вам на кухню.
— Сумку, — напомнил Виктор, выходя следом за ними в прихожую.
Григорий судорожно пихал ноги в ботинки. Шнурки так и остались развязанными. Он схватил свой клетчатый баул, чуть не упав под его тяжестью. Виктор даже не предложил помочь — он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки, и наблюдал. Как надзиратель, следящий за тем, чтобы заключённые покинули территорию.
Зинаида Александровна одевалась медленно, с трагизмом. Она надевала пальто, как рыцарские доспехи перед казнью. У порога она обернулась. В её глазах плескалась чистая, незамутнённая ненависть. План провалился. Пенсия снова была под угрозой. Гриша снова висел на её шее камнем.
— Дура ты, Наташка! — выплюнула она, и яд в её голосе можно было собирать во флаконы. — Чужой мужик поиграется да выкинет, когда постареешь! А свой, родной, хоть и плохонький, да всегда при тебе был бы!
— Всего доброго, — Виктор открыл дверь пошире.
Как только за ними захлопнулась дверь, Виктор подошёл, осторожно обнял её за плечи. От него пахло улицей, кожей и надёжностью, которой ей так не хватало полжизни. Он не стал спрашивать «ты как?» или «что это было?». Он всё понял.
— Слушай, — сказал он задумчиво, кивнув в сторону кухни. — А мясо там не пересохло, пока мы тут дипломатические переговоры вели?
Наташа открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. В уголках его глаз лучились смешинки.
— Не должно, — улыбнулась она. — Я фольгой накрыла.
— Ну и отлично. А то я голодный, как… — он запнулся, вспомнив Гришину фразу, и усмехнулся. — Как мужчина, который весь день работал, чтобы купить своей женщине вот это.
Он достал из пакета маленькую коробочку. Не кольцо, нет, это было бы слишком пошло сейчас. Это были беспроводные наушники, о которых она как-то вскользь упомянула неделю назад.
— Чтобы музыку слушать, когда рисуешь, — пояснил он просто. — А то вдруг соседи шумные.
Наташа уткнулась лицом в его свитер, пряча внезапные слёзы. Слёзы облегчения.
— Спасибо, — прошептала она.
— Пойдём есть, — он мягко развернул её в сторону кухни.
А где-то внизу, у подъезда, Зинаида Александровна наверняка всё ещё отчитывала Гришу за то, что тот не смог "по-мужски" отстоять своё право на бесплатный ужин. Но это было уже кино не про Наташу. Ужин был спасён. Как, впрочем, и вся её жизнь.