Индия учит меня принятию и терпению. Сегодня — особенно. Утром я отправляла Ника домой. И меня не пустили в аэропорт. Просто потому, что внутрь могут войти только люди с билетом. У Ника билет есть. А у меня — нет. Он летит один. С сопровождением Аэрофлота. Что может быть проще? Уже делали так и не раз.
Мы стояли у входа. Пятнадцать минут, двадцать минут, тридцать минут. Время тикало громко, почти физически — как секундная стрелка прямо в голове. К нам подходили охранники. Разные. Я снова и снова объясняла одно и то же: «Мне нужно отправить ребёнка одного. С сопровождением».
Они слушали. Кивали. Уходили. И снова — тишина. И мы у двери.
Ник прижимался ко мне всем телом — тем самым детским способом, когда страшно, но очень хочется быть смелым, а все равно льнешь к маме. Я чувствовала, как он дрожит. Подходили суровые индийские мужчины в форме. С автоматами через плечо. Я просила. Умоляла. Связаться со стойкой регистрации. Они делали вид, что не понимают английский. Когда я просила чуть громчке, они кричали на меня на своём языке. И показывали в угол, где мы должны были стоять. Громко. Резко. Иногда без пауз. Я улыбалась, но внутри вся сжималась до какого-то крошечного пикселя внутри.
И вдруг Ник посмотрел на меня. Совсем по-взрослому. И тихо сказал:
— Мама, я сейчас расплачусь. Но я держусь.
Я ответила:
— Плачь, котик. Никогда не стесняйся своих слёз.
Обняла его и почти отчаянно пошутила:
— Ну, что самое страшное в этой ситуации? Ты просто не улетишь и останешься со мной.
Мы даже попытались улыбнуться. Но было совсем не весело.
Я начала цепляться за людей. За русскую речь. За любые знакомые лица у входа. Просила передать Аэрофлоту, что нас не пускают, что время уходит.
И в какой-то момент я вспомнила про метту. Не как про что-то, чему меня учили. А как про единственное, что у меня ещё оставалось. Я увидела в очереди женщину с ребёнком. Обычную. Спокойную. Я смотрела на неё несколько минут, не отводя глаз, и шептала про себя метту. А потом, когда она приблизилась, просто сказала вслух:
— Помогите, пожалуйста.
И она помогла. Эта спокойная женщина, имени которой я никогда не узнаю. Она подняла на ноги всех. Ко мне пришли люди с регистрации. Забрали Ника. А меня оставили снаружи. Отгородили лентами, как экспонат. Сказали стоять и ждать. Метр на метр. Снаружи — движение, жизнь, люди. Внутри — я, страх и пустота.
Именно там, за этой лентой, практика стала не про «осознанность», а про очень простую вещь: заметить, что это — тоже проходит. Не бороться. Не кричать внутри себя. Не искать, кто виноват. Просто видеть: вот страх. Вот бессилие. Вот как сжимается горло. Вот как хочется, чтобы всё было по-другому. И понимать — ни одно из этих чувств не я. Они возникают. И уходят, как волны.
Потом пришли люди с бумагами. Я подписала. Мне сказали ждать, пока самолёт не улетит. Обещали сообщить.
Когда меня наконец выпустили, я зашла в кафе. Самое обычное, почти как дома. Рухнула на стул. Заказала шакшуку и матчу. И там, за столиком, среди шума и света, я вдруг почувствовала, как внутри что-то ломается. Тихо. Медленно. Я поняла, что сейчас заплачу — от усталости, от бессилия перед системами, которые не слышат. Перед людьми, которые слышат только себя. Но я сдержалась. В очередной раз.
Слёзы пришли только сейчас. Когда я начала писать. Теперь я одна. И мне так захотелось домой, что стало почти больно физически. Внутри все дрожит. Но я остаюсь. Потому что здесь, в этой стране, которая меня учит, есть что-то важное. Про то, как отпускать. Про то, как доверять. Про то, что любовь — это не всегда держать крепко. Иногда это отпустить руку и остаться стоять за лентой. Одной.
В випассане есть одна простая, но жестокая истина: мы не можем удержать то, что должно уйти. Мы можем только остаться живыми и мягкими в тот момент, когда оно уходит.
Я обняла его так крепко, как только могла. Он ушёл. А я осталась. Надеюсь, что сейчас он летит домой. И я верю, что с ним там все хорошо 🙏
P.S. Ник дома, с ним все в порядке 👌
