Тишина в огромной гостиной пентхауса с панорамными окнами была настолько плотной, что её, казалось, можно было резать ножом для фруктов, лежавшим на столе из чёрного мрамора. За окном раскинулся ночной город, усыпанный мириадами огней, похожих на рассыпанные драгоценности, но ни Артём, ни Вероника не смотрели на эту красоту. Они сидели друг напротив друга за ужином, который приготовила служба доставки из ресторана с тремя звёздами Мишлена. Между ними стояла ваза с идеальными, лишёнными запаха розами, и Артём молча перекладывал тушёные артишоки с одной стороны тарелки на другую, а Вероника, облокотившись на спинку стула из кожи буйвола, смотрела куда-то в пространство поверх его головы, вращая в длинных пальцах тонкую ножку бокала для бургундского.
— Завтра в девять утренний созвон с сингапурским офисом, — наконец произнесла она, не глядя на него. Её голос, обычно звонкий и властный, звучал устало и плоско, как сплющенная монета. — Презентацию по слиянию нужно утвердить до одиннадцати, чтобы юристы успели подготовить документы.
— Я знаю, — откликнулся Артём, и его собственный голос показался ему глухим и чужим. — Мой помощник уже отправил тебе последнюю версию. Я просмотрю её после ужина.
Он отодвинул тарелку. Еда была безупречной, но совершенно безвкусной, словно жвачка. Такой же безвкусной, как и всё в последнее время. Их жизнь, их отношения, их огромная, блестящая, как новая монета, реальность.
Пять лет назад они были легендой. Два молодых, дерзких льва, захвативших своей энергией, талантом и бесстрашием целую отрасль. Они познакомились на хакатоне, где их команды сошлись в жестоком противостоянии, а закончили ночь в крошечном баре, споря до хрипоты и проливая дешёвое вино на чертежи. Через полгода они создали совместную компанию. Ещё через два — их имена гремели на всех профильных форумах. Они были не просто партнёрами. Они были вулканом, извергающим гениальные идеи, они дополняли друг друга с точностью швейцарского механизма: он — гениальный технарь и стратег, она — блестящий переговорщик и лицо бренда. Они влюбились страстно, безумно, как влюбляются только на вершине успеха, когда весь мир лежит у твоих ног и ты делишь его с единственным, кто бежит с тобой вровень.
А потом… потом появились эти самые пентхаусы, личные водители, картины современных художников на стенах, вилла на море, о которой они так мечтали и на которую теперь не было времени съездить. Появился график, расписанный по минутам на полгода вперёд. Появились разговоры только о работе, о цифрах, о конкурентах. Появились эти ужины в гробовой тишине.
Артём поднял глаза на Веронику. Она была ослепительно красива даже в простой шёлковой блузе и со следами усталости под глазами. Но в её знаменитых зелёных глазах, которые журнал когда-то назвал «изумрудами, зажигающими огонь в сердцах инвесторов», теперь плескалась какая-то серая, безжизненная вода. Та же вода, что и в его собственной душе. Они не ссорились. Они просто… перестали гореть.
— Вер… — начал он, но не знал, что сказать дальше. «Мне скучно?», «Нам нужно что-то изменить?», «Я забыл, когда в последний раз смеялся?»
— Что? — она перевела на него взгляд, и в нём промелькнула привычная деловая искорка, тут же погасшая.
— Ничего, — вздохнул он. — Просто устал.
— Я тоже, — она отпила из бокала и снова уставилась в окно.
На следующее утро, во время того самого созвона с Сингапуром, с Артёмом случилось нечто странное. Он слушал доклад регионального директора о показателях, видел, как двигаются его губы, но не слышал ни слова. В ушах стоял нарастающий, монотонный гул, а перед глазами поплыли радужные круги. Комната начала медленно вращаться. Он схватился за край стола, пытаясь отдышаться.
— Артём? Артём, ты как? — тревожный голос Вероники донёсся до него словно сквозь вату. Он видел, как она встаёт, её лицо, внезапно побледневшее, приблизилось.
— Всё… всё в порядке, — выдавил он. — Голова закружилась. Не выспался.
Но это был не единичный случай. Через день Вероника, выступая на важнейших переговорах с партнёрами из Вены, внезапно замолчала на полуслове. Она смотрела на экран с презентацией, на довольные лица австрийцев, и не могла вспомнить ни одной цифры, ни одного аргумента. В голове была пустота, а в груди — тяжёлый, холодный камень. Переговоры спас её заместитель, но унизительный провал повис в воздухе тяжёлым, зловонным запахом.
Они обратились к врачам. Лучшие клиники, самые современные обследования. Кардиограмма, МРТ, анализы, растянувшиеся на десятки страниц. Физически они были абсолютно здоровы. Как скалы. Один из светил медицины, пожилой профессор с усталыми глазами, развёл руками:
— Органических поражений нет. Возможно, синдром хронической усталости, профессиональное выгорание. Отдых, господа, отдых! Смените обстановку. Медитируйте.
Отдых. Они попытались. Поехали на ту самую виллу на море. Две недели они молча лежали на идеальном белом песке, молча плавали в бирюзовом бассейне, молча ели ужины, которые готовил личный повар. Тишина между ними стала ещё громче, наполнившись невысказанными упрёками и тоской. Они не отдыхали — они разлагались. Вероника заметила, как у неё начали выпадать волосы. Артём перестал чувствовать вкус кофе по утрам.
Именно тогда Вероника вспомнила о Глебе. Доктор Глеб Михайлович Ястребов. Эксцентричный, гениальный, не признаваемый академическими кругами психотерапевт, с которым она пересекалась лет десять назад на каком-то странном форуме по нетрадиционным практикам. Он называл себя не врачом, а «настройщиком душ». В последней инстанции отчаяния это звучало как спасение.
Кабинет Глеба Михайловича находился не в престижном районе, а в старом, почти деревянном особнячке на тихой, заросшей сиренью улочке в центре города. Дверь им открыла пожилая женщина в цветастом халате и, не спрашивая имён, провела в гостиную, которая мало походила на медицинский кабинет. Это был кабинет алхимика или безумного учёного. Повсюду стояли чучела экзотических птиц, висели старинные карты с рисунками морских чудовищ, на полках теснились склянки с разноцветными жидкостями, а воздух пах ладаном, сушёными травами и старой бумагой.
Сам Глеб Михайлович оказался невысоким, очень худым мужчиной лет шестидесяти, с взъерошенными седыми волосами и пронзительными голубыми глазами, которые смотрели насквозь. Он был одет в потёртый бархатный пиджак и клетчатые штаны.
— Ага, — произнёс он, не здороваясь, а внимательно изучая их с порога. — Пациенты прибыли. Львы. Заболевшие львы. Проходите, присаживайтесь, не бойтесь, чучела не кусаются.
Они неловко устроились на диване с протёртой обивкой. Глеб Михайлович уселся напротив в глубокое кресло, сложив пальцы домиком, и несколько минут просто молча смотрел на них. Его взгляд был настолько интенсивным, что Вероника невольно отвела глаза.
— Расскажите, — сказал он наконец. — Но не про головокружения и провалы в памяти. Расскажите про тишину. Про ту тишину, что у вас в доме. Она какая? Тяжёлая? Колючая? Или холодная, как лёд в бокале, из которого давно выпили шампанское?
Артём и Вероника переглянулись, поражённые. Они не говорили ему ни о чём подобном.
— Как вы… — начала Вероника.
— Вижу, дорогая моя, вижу, — махнул рукой Глеб Михайлович. — Вы оба излучаете её, эту тишину. Она от вас так и прет, как радиация. Ну-ка, опишите мне ваш обычный день. От звонка будильника до момента, когда вы закрываете глаза.
Они, сбиваясь и перебивая друг друга, рассказали. Про графики, совещания, презентации, ужины, сон. Глеб Михайлович слушал, не перебивая, лишь иногда поправляя очки на носу. Когда они закончили, он долго молчал, глядя в потолок, где висела засохшая ветка омелы.
— Ясно, — произнёс он наконец, хлопнув себя по коленям. — Диагноз ясен как божий день. У вас, мои дорогие львы, острая, запущенная, можно сказать, терминальная стадия недостаточности сказочных событий в жизни.
Артём недоумённо поднял брови.
— Каких ещё событий? Сказочных? Доктор, мы говорим о серьёзном…
— Именно о серьёзном! — перебил его Глеб Михайлович, вскакивая. Он начал быстро ходить по комнате, размахивая руками. — Вы оба — существа мощные, царственные, созданные для подвигов, для страсти, для битв и великих побед! А что вы делаете? Вы превратили свою жизнь в высокооплачиваемую, сверхэффективную контору! Ваши души, требующие сказок, волшебства, неожиданных поворотов, задыхаются в этом вакууме целесообразности! У вас отключилось воображение! Погас внутренний огонь! Вы умираете от скуки, и ваше тело, ваш разум, не в силах более терпеть эту пытку рутиной, начинает саботировать систему! Головокружение — это крик души: «Куда мы идём? Здесь скучно!». Потеря памяти — протест разума: «Я отказываюсь запоминать эту чепуху!».
Вероника смотрела на него, широко раскрыв глаза. В его словах была безумная, но пугающе точная логика.
— И… и что нам делать? — тихо спросила она.
Глеб Михайлович остановился, достал из кармана пиджака потрёпанный блокнотик, вырвал листок и что-то быстро нацарапал на нём старомодным перьевым пером. Затем с торжественным видом протянул листок Артёму.
— Рецепт.
Артём взял бумажку. На ней было выведено каллиграфическим почерком три слова:
«Отдых. Шампанское. Любовь.»
— И всё? — разочарованно протянул он.
— Всё и ничего, — загадочно улыбнулся Глеб Михайлович. — Выполнить этот рецепт — задача посложнее, чем провести любое ваше слияние. Это не приказ. Это карта. Карта, которая приведёт вас туда, где закончились ваши сказки. А дальше — ваше дело. Но предупреждаю: начинать нужно строго по порядку. Сначала — отдых. Но не тот, на вилле. Исход. Бегство. Немедленно.
— Куда? — спросила Вероника.
— Куда угодно. Туда, где нет ваших офисов, ваших телефонов, вашей привычной жизни. Исчезните. Хотя бы на неделю. Если, конечно, хотите жить. В прямом смысле.
Они вышли из особняка в состоянии лёгкого шока. Листок с рецептом жёг карман Артёма.
— Это бред, — сказал он, уже садясь в машину. — Шарлатанство. Нам нужно к нормальному психотерапевту.
— А что, если нет? — неожиданно для себя возразила Вероника. Она смотрела в окно на проплывающие улицы. — Что, если он прав? Мы же уже всё перепробовали. Я… я не хочу больше так жить, Артём. Я не хочу умирать от скуки в тридцать три года.
Он посмотрел на её профиль, на сжатые губы, и впервые за много месяцев не увидел в ней железную леди Веронику Сомову, а увидел просто испуганную, уставшую девушку, которую когда-то любил до безумия.
— Хорошо, — тяжело вздохнул он. — Куда исчезать? В Тибет? На необитаемый остров?
Вероника вдруг хмыкнула.
— Помнишь, мы в первый месяц знакомства мечтали просто сесть в машину и ехать, куда глаза глядят? Пока не кончатся деньги или бензин?
— У нас был старенький «Запорожец», и мы боялись, что он развалится дальше области, — улыбнулся в ответ Артём, и это было похоже на первую, робкую трещину в ледяном панцире.
— Давай так и сделаем. Только не на «Запорожце». Возьмём что-нибудь… не наше. И поедем. Куда-нибудь. Сейчас.
Решение, принятое спонтанно, обрушилось на них как водопад. За три часа они совершили то, на что в обычной жизни ушло бы три дня совещаний. Отменили все встречи на следующую неделю («семейные обстоятельства» — звучало дико), написали краткие инструкции помощникам, отключили служебные телефоны. Артём, к изумлению шофёра, отправил его домой, а сам угнал у одного из своих молодых сотрудников, фаната ретро-автомобилей, ключи от потрёпанного, но бодрого внедорожника двадцатилетней давности. В два часа ночи, бросив в багажник два рюкзака с наскоро набранными вещами, они выехали за город, не имея никакого плана, кроме пункта «отдых» в рецепте сумасшедшего доктора.
Первые сутки они ехали почти молча, слушая шум мотора и радио, ловя одну за другой волны местных станций. Они спали в придорожном мотеле с покосившейся вывеской, ели жареную картошку в забегаловке у трассы. Это было непривычно, неудобно и… странно оживляюще. На третий день, где-то в глухой лесной области, они свернули на грунтовку, ведущую, по словам местного заправщика, к «очень красивому озеру, куда туристы не доезжают». Дорога оказалась хуже, чем они думали. Внедорожник буксовал в грязи после недавних дождей, и, пытаясь объехать особенно глубокую лужу, Артём слишком резко дёрнул руль. Раздался громкий хруст, и машина, кренившись, замерла, упёршись передним колесом в скрытый под грязью пень.
Попытки выехать ни к чему не привели. Колесо было не просто спущено, а сорвано с диска. А запасное, как выяснилось, молодой сотрудник снял неделю назад и забыл положить обратно. Они оказались в глухом лесу, в двадцати километрах от ближайшей деревни, о которой слышал заправщик, без связи (здесь её не было) и с надвигающимися сумерками.
— Вот тебе и отдых, — мрачно констатировала Вероника, вылезая из машины. Её дорогие замшевые ботинки мгновенно утонули в грязи. — Что будем делать, о великий стратег?
Впервые за долгое время в её голосе прозвучала не холодная усмешка, а живое, почти игривое раздражение. Артём, к своему удивлению, не полез в её сторону с ответной колкостью.
— Будем искать цивилизацию. Или ночлег. Или того, кто продаст нам колесо за тридевять земель, — сказал он, оглядываясь.
Лес стоял вокруг густой, тёмный и безлюдный. Но вдалеке, сквозь чащу, Артёму показалось, он увидел слабый огонёк. Они, побросав в рюкзаки самое необходимое, отправились на свет.
Огонёк привёл их к… дому. Вернее, к тому, что можно было назвать домом. Это была странная, кривая, но очаровательная постройка, будто слепленная из разных сказок. Одна её часть была срублена из толстых брёвен, другая выглядела как башня, увитая диким виноградом, а к третьей явно поздней пристройке вела терраса, украшенная резными деревянными фигурками птиц и зверей. В окнах горел тёплый, желтоватый свет, а из трубы вился дымок.
Они постучали в массивную, окованную железом дверь. Её открыла женщина. Невысокая, полноватая, лет пятидесяти, с добрым, веснушчатым лицом и седыми волосами, собранными в беспорядочный пучок. Она была одета в длинное пёстрое платье и фартук, испачканный красками.
— О, путники! — воскликнула она, ничуть не удивившись их появлению. — Заблудились? Или машина сломалась? Часто такое тут бывает. Проходите, проходите, грейтесь!
Они представились вымышленными именами (инстинкт всё ещё был силён) и переступили порог. Внутри дом оказался ещё более удивительным. Это была мастерская, библиотека и жилище одновременно. Всюду стояли мольберты с начатыми картинами, полки ломились от книг, на столах в беспорядке лежали инструменты, лупы, пучки засушенных трав. Воздух пах воском, маслом, яблоками и чем-то ещё, неуловимо знакомым и уютным.
Хозяйку звали Марьяной. Она оказалась художницей, травницей и, как она сама смущённо призналась, «сказительницей». Она накормила их дымящейся похлёбкой из печи и травяным чаем с мёдом, а потом, узнав об их беде с колесом, махнула рукой:
— Завтра утром мой сосед, Леонид, он тут на всё руки мастер, поможет. Сейчас ночь, в лесу не погуляешь. Оставайтесь ночевать. Места хватит.
Они, уставшие и ошеломлённые, согласились. Марьяна отвела их на второй этаж, в небольшую комнатку под самой крышей, где стояли две узкие кровати, покрытые лоскутными одеялами. Из окна открывался вид на тёмный лес и далёкие звёзды.
Когда они остались одни, Вероника вдруг рассмеялась. Тихим, чистым смехом, которого Артём не слышал от неё годы.
— Представляешь, что сейчас творится в офисе? А мы здесь, в доме Бабы-Яги, только доброй.
— Не Бабы-Яги, а Марьяны, — улыбнулся Артём, садясь на свою кровать. Скрип пружин был громким и душевным. — И знаешь, что самое странное? Я не чувствую тревоги. Ни капли. Мне… интересно.
— Мне тоже, — призналась Вероника. Она подошла к окну. — Как будто мы выпали из своего времени. Или, наоборот, наконец-то в него попали.
На следующее утро Леонид, бородатый здоровяк в подтяжках, действительно пришёл с инструментами, погрузил Артёма в свой грузовичок и увёхал «выковыривать железяку». Вероника же осталась помогать Марьяне, которая как раз собиралась красить ставни. Работа была простой, физической, пахла свежей краской и деревом. Они разговаривали. Сначала о пустяках, потом Вероника, сама не понимая как, начала рассказывать. Не о бизнесе, а о себе. О своей молодости, о мечтах стать архитектором, о том, как потом всё изменилось. Марьяна слушала, кивая, и лишь изредка задавала вопросы, которые заставляли Веронику думать.
— А ты часто сейчас что-нибудь делаешь просто так? Ради красоты? Ради забавы? — спросила она, когда они красили последнюю ставню в ярко-синий цвет.
— Нет, — честно ответила Вероника. — Всё — ради результата. Всё имеет цель, KPI, отдачу.
— Вот оно как, — вздохнула Марьяна. — А жизнь-то, деточка, она не бизнес-план. В ней главное — не результат, а процесс. Волшебство — оно не в достижении, а в самом пути. В неожиданном повороте. В запахе дождя перед грозой. В первом глотке шампанского, когда пена щекочет нос. Ты это всё забыла. Вы оба забыли.
Артём вернулся только к вечеру, грязный, уставший, но с сияющими глазами. Машина была спасена, но Леонид обнаружил ещё пару неполадок, которые нужно было устранить, и это заняло бы ещё день.
— Он настоящий волшебник! — восторженно говорил Артём за ужином. — У него в сарае… там целый мир! Он и кузнец, и плотник, и механик. И знаешь, что он сказал? «Машина — она как живая. Ей тоже иногда нужно не ремонт, а внимание. Поговорить с ней, понять, чего она хочет». Я стоял и думал: я свой автопарк видел последний раз в отчёте по расходам на топливо.
Ночь они снова провели в комнатке под крышей. И в этот раз между их кроватями не висела невидимая ледяная стена. Они говорили. Говорили до рассвета. Вспоминали смешные случаи из прошлого, свои первые, наивные проекты, свои страхи и надежды. Они смеялись. Им было хорошо.
На третий день их вынужденного затворничества Марьяна объявила, что вечером у неё «маленький праздник» — день летнего солнцестояния, и они, конечно, приглашены. Праздник оказался совсем не маленьким. К вечеру к дому Марьяны съехались соседи: Леонид с женой, молодая семья из деревни, пожилой лесник. Стол накрыли на террасе. Была простая, но невероятно вкусная еда: домашний хлеб, овощи с огорода, копчёная рыба, ягодный пирог. И, конечно, шампанское. Не дорогое, а самое простое, местного разлива, игристое и слегка сладковатое.
Когда стемнело, зажгли свечи в стеклянных шарах, развешанных по всему саду. Лесник достал гармонь, и пошли тихие, задушевные песни. Потом Марьяна попросила всех сесть в круг и начала рассказывать сказку. Не детскую, а странную, мудрую историю о двух могучих духах леса, которые так увлеклись соревнованием, кто из них сильнее, что забыли, зачем они живут, и засохли от тоски, пока простая росинка не напомнила им о красоте утра.
Артём с Вероникой сидели рядом, плечом к плечу. Артём налил в два глиняных кубка шампанского. Пена искрилась в свете свечей, как живое серебро. Он протянул один кубок Веронике. Их пальцы соприкоснулись.
— За исполнение рецепта, — тихо сказал он. — Пункт второй: шампанское.
Она взяла кубок, глядя ему в глаза. В её зелёных глазах отражались огоньки свечей, и в них снова горел тот самый, давно забытый огонь.
— А пункт третий? — так же тихо спросила она.
Он не ответил. Он просто смотрел на неё. И всё: и лес, и песни, и сказка, и звёзды над головой — всё сошлось в одной точке. В этом взгляде. Он наклонился и поцеловал её. Медленно, нежно, как в первый раз. А потом страстно и жадно, как будто наверстывая все потерянные годы. Она ответила ему с такой же силой. Мир вокруг перестал существовать. Были только они, вкус шампанского на губах и давно забытое, сладкое, головокружительное чувство полёта.
Когда они наконец разомкнули объятия, вокруг никого не было. Гости тихо разошлись, оставив их одних в сказочном саду. Они молча поднялись в свою комнату. На этот раз между двумя узкими кроватями не было расстояния.
Утром они проснулись от пения птиц и солнечных зайчиков, танцующих на стене. Они смотрели друг на друга и не могли перестать улыбаться. Что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. Тишина между ними была теперь тёплой, живой, наполненной невысказанными словами и обещаниями.
Машину починили. Они пробыли у Марьяны ещё два дня, но уже не как беглецы, а как дорогие гости. На прощание Марьяна подарила Веронике маленький холст — на нём она за эти дни успела нарисовать их портрет. Они сидели на крыльце, обнявшись, и смотрели в лес. И на картине было видно не пару успешных бизнесменов, а двух влюблённых, счастливых людей, нашедших друг друга.
— Помните, — сказала Марьяна, провожая их к машине. — Сказка — она не где-то там. Она вокруг. Просто иногда нужно свернуть с большой дороги, чтобы её увидеть.
Они вернулись в город. Но вернулись другими. Они не бросили бизнес — он был их детищем. Но они его изменили. Артём делегировал огромный пласт операционки талантливым менеджерам, а сам возглавил отдел перспективных разработок, куда набирал таких же безумных мечтателей, каким был сам. Вероника сократила количество переговоров, но зато с удвоенной страстью взялась за благотворительный фонд поддержки молодых художников и ремесленников, который они создали вместе, назвав его «Сказочные события».
Они продали холодный пентхаус и купили старый дом с садом на окраине города. В нём пахло яблоками и красками. По вечерам они могли молчать, и это молчание было наполнено покоем и пониманием. А по пятницам они строго выполняли рецепт доктора Ястребова: отдыхали (чаще всего просто валяясь в гамаке в саду), пили шампанское (теперь они нашли своё, любимое, недорогое, но самое вкусное на свете) и, конечно, любили друг друга. Каждый день заново.
Однажды, через год, они снова пришли в старый особняк на заросшей сиренью улице. Глеб Михайлович, как будто ждал их. Он взглянул на них, на их переплетённые руки, на их лица, и довольно хмыкнул.
— Выздоровели, — констатировал он. — Рецепт помог?
— Вы знали, — сказала Вероника, не как вопрос, а как утверждение. — Вы знали, что мы попадём именно к Марьяне.
Глеб Михайлович загадочно улыбнулся.
— Дорогая моя, я всего лишь направил. Дорогу всегда выбирает путник. Я лишь дал вам карту к той развилке, где вы когда-то свернули не туда. А Марьяна… она просто хорошая знакомая. Любит, когда у неё в гостях оживают сказки.
Он взял со стола тот самый листок с рецептом, который они когда-то забрали.
— Теперь он вам не нужен. Вы его выучили наизусть.
Они вышли на улицу. Шёл мелкий, тёплый дождь. Артём раскрыл зонт, прикрывая Веронику. Они шли медленно, не торопясь, наслаждаясь каждым шагом, каждой секундой этого обычного, но такого сказочного дня. Они больше не были львами, заболевшими от недостатка чудес. Они были просто людьми, которые научились творить волшебство каждый день. И в этом был самый главный, самый сладкий рецепт счастья.