Он был уверен, что отыграется. Всего одна удачная комбинация, один верный прогноз — и он вернет в семью всё, что украл из тайника жены. Но вместо джекпота выпал сектор «Выход». С вещами. На мороз. История о том, как легко проиграть собственную жизнь и как трудно собрать её заново из осколков.
***
— Ты что, совсем больной? Где деньги, Кирилл?! Смотри мне в глаза, тварь! Где деньги на брекеты Ване?!
Крик жены резанул по ушам так, что я невольно вжал голову в плечи. Лена не просто кричала. Она визжала, и в этом визге было столько боли, что даже привычная броня моего пофигизма дала трещину.
— Лен, не ори, а? Соседи услышат, — пробормотал я, пытаясь натянуть ботинок. Руки дрожали. Не от страха, нет. От злости. Не дали отыграться. Сбили фарт.
— Соседи?! Тебя волнуют соседи?! — Лена схватила с полки мою спортивную сумку и швырнула мне в лицо. Молния больно царапнула щеку. — А то, что твой сын будет с кривыми зубами ходить, тебя не волнует? Ты же клялся! Ты, сука, клялся мне на Библии, на здоровье матери, на чем угодно!
— Я инвестировал! — рявкнул я, выпрямляясь. — Ты не понимаешь ни хрена в схемах! Там коэффициент был верняк, просто надо было подождать. Я бы завтра принес в два раза больше!
— Инвестор хренов! Игрок ты! Лудоман конченый! — Она подскочила ко мне и начала толкать в грудь. Слабо, по-женски, но с такой яростью, что я попятился к двери. — Вон! Чтобы духу твоего здесь не было! Квартира моя, мама мне её подарила, а не тебе, приживалка!
В коридор выглянул Ваня. Двенадцать лет, а глаза уже как у старика. Смотрит исподлобья, губы поджаты.
— Пап, ты опять проиграл? — тихо спросил он.
Этот вопрос был страшнее Лениного крика. Я хотел что-то сказать, соврать, как обычно, что папа работает, что папа бизнесмен, но язык прилип к нёбу.
— Не слушай мать, Вань. Она истерит, — буркнул я.
— Пошел вон! — Лена распахнула входную дверь. — Ключи на тумбочку! И карточку мою верни, которую ты утром из кошелька вытащил, ворюга!
Я швырнул ключи на пол. Звон металла о плитку прозвучал как гонг, объявляющий конец раунда. Карточку кинул следом. Пустую, конечно.
— Да подавись ты! Сама приползешь, когда я поднимусь! — крикнул я уже с лестничной площадки.
— Чтоб ты сдох, «бизнесмен»! — Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась побелка.
Я остался один в холодном подъезде. В кармане — пачка сигарет и пятьсот рублей мятой купюрой. В телефоне — минус двести тысяч на кредитке и заблокированный аккаунт в букмекерской конторе.
Идти было некуда. Друзья давно слились — никто не любит давать в долг тем, кто не отдает. К родителям нельзя — отец сразу начнет лекцию, а мать будет плакать.
Оставался один вариант. Бабкина дача. Сто километров от города, глухая деревня, где зимой живут три калеки. Но там были стены и, кажется, печка.
***
В вагоне воняло мокрыми псинами и перегаром. Классика жанра. Я сидел у окна, прижавшись лбом к ледяному стеклу, и смотрел, как серые многоэтажки сменяются грязными сугробами промзоны.
Телефон пиликнул. Сообщение от банка: «Очередной платеж просрочен». Да идите вы лесом.
Внутри все кипело. Какая же Лена всё-таки стерва. Ну оступился человек, ну бывает. Я же хотел как лучше! Я же хотел эти сто тысяч превратить в триста, купить ей шубу, Ване этот чертов велосипед крутой, а зубы… зубы подождут.
«Надо было ставить на тотал меньше, — стучало в висках. — Я же чувствовал, что они сушить игру будут. Зачем полез в исход?»
Мысли крутились вокруг проигранной ставки, как мухи над кучей дерьма. Я не думал о том, где буду спать. Я думал о том, где взять денег на новый депозит.
Станция «48-й километр». Выходить.
Платформа была высокой, обледенелой. Я спрыгнул, поскользнулся, чуть не улетел под колеса уходящего поезда. Ветер тут же забрался под куцую осеннюю курточку. Март, называется. В городе уже асфальт сухой, а тут зима лютует.
До деревни еще три километра пешком через лес.
Я шел, проваливаясь в снежную кашу, и материл Лену, тещу, правительство, футболистов «Спартака» и самого себя. Особенно себя. Но не за то, что проиграл, а за то, что попался.
Дом встретил меня чернотой пустых глазниц-окон. Бабка умерла пять лет назад. С тех пор мы тут были раза два, шашлыки жарили. Лена тогда еще сказала: «Надо продать, развалится же». Я орал: «Это родовое гнездо! Память!»
Какая к черту память. Гнилушка.
Калитка висела на одной петле. Замок на двери заржавел намертво. Пришлось выбивать плечом. С третьей попытки дерево хрустнуло, дверь подалась.
Я ввалился внутрь и сразу понял: на улице было теплее. В доме стоял затхлый, могильный холод. Пахло мышами, старыми тряпками и сыростью.
Темнота. Света нет — пробки наверняка выкрутили или провода срезали. Я включил фонарик на телефоне. 15% зарядки. Отлично. Просто супер.
— Ну, здравствуй, родовое гнездо, — сказал я в пустоту.
Пустота ответила скрипом половиц.
***
Первым делом — печь. Если не растоплю — сдохну к утру. Я помнил, что бабка хранила дрова в сенях.
Посветил телефоном. Дрова были. Отсыревшие, покрытые паутиной, но дрова. А вот спичек не было. Я лихорадочно обшарил карманы. Зажигалка! Слава богу, курить я еще не бросил.
Газеты на растопку нашлись в шкафу. Старые, пожелтевшие «Аргументы и факты» за 2008 год.
Дым повалил в комнату. Я закашлялся, слезы потекли ручьем. Забыл открыть заслонку! Идиот городской.
Кое-как справился. Огонь занялся неохотно, шипел, плевался, но потом загудел. Я прижался спиной к кирпичной кладке, ожидая тепла. Но кирпич был ледяным. Ему нужно часа три, чтобы прогреться.
Я сел на старый диван, накрытый пыльным покрывалом. Пружина тут же впилась в задницу.
Живот скрутило. Есть хотелось так, что зубы сводило. В сумке — только пара носков, трусы, свитер и зубная щетка. Еды нет.
Вставать не хотелось, но голод погнал на кухню. В шкафчиках — шаром покати. Банка с окаменевшей солью, пустая бутылка из-под масла и пачка чая, которую прогрызли мыши.
Я нашел в углу старый ватник деда. Вонючий, в пятнах мазута, но толстый. Натянул поверх куртки. Стало чуть легче.
Свернувшись калачиком на диване, я пытался уснуть. Тишина давила. В городе тишины не бывает, там всегда гул. А тут — вакуум. И в этом вакууме мысли орали громче Лены.
«Ты неудачник. Ты все просрал. Ты ноль».
— Заткнитесь, — прошептал я.
Вдруг в стекло что-то стукнуло.
Я подскочил, сердце ухнуло в пятки. Кто здесь? Волки? Бомжи?
Стук повторился. Настойчивый, тяжелый.
Я схватил кочергу, подошел к окну. За мутным, немытым стеклом маячила тень. Человеческая.
***
— Открывай, свои! — прохрипел голос из-за двери.
Я замешкался. Свои? Кто тут может быть своим?
— Кирилл, ты, что ль? Открывай, дым из трубы клубами вижу! Не ссы, это дядя Миша, сосед!
Миша. Точно. Михалыч. Местный алкаш, который еще при бабке тут ошивался. Он что, еще жив?
Я отодвинул засов.
На пороге стояло нечто. Огромная шапка-ушанка, из-под которой торчал красный нос, тулуп, перевязанный веревкой, и валенки. В руках Михалыч держал запотевшую банку с чем-то мутным.
— О, явился, внучек! — Михалыч осклабился, демонстрируя частокол из трех гнилых зубов. — А я гляжу — дым идет. Думал, бомжи залезли, хотел уже с ружьем идти. А это ты. Чего, выгнали?
Он попал в точку так быстро, что мне стало обидно.
— С чего ты взял? Просто… отдохнуть приехал. Воздухом подышать.
— Ага, в марте. В неотапливаемый дом. Без жратвы, небось? — Михалыч прошел в комнату по-хозяйски, не разуваясь. — Да ладно, не тушуйся. Я ж вижу. У всех у нас судьба-злодейка.
Он поставил банку на стол.
— Самогон. Первач. Бабка твоя, Царствие ей Небесное, уважала мою настойку. Будешь?
Мне хотелось жрать, а не пить. Но алкоголь — это калории. И тепло. И забвение.
— Буду.
Мы пили из щербатых чашек. Самогон был жесткий, вонял сивухой, но, падая в желудок, разливался горячей волной. Меня развезло мгновенно. Сказался голод и нервы.
— Жена, да? — спросил Михалыч, закусывая рукавом.
— Жена, — кивнул я. — Стерва. Из-за денег.
— Все они из-за денег, — философски заметил сосед. — Моя тоже… когда я завод пропил… ушла. С дочкой уехала в райцентр. Двадцать лет не видел.
Я посмотрел на Михалыча. Опухшее лицо, руки черные от грязи, взгляд мутный, но какой-то… смиренный.
— И как ты живешь? — спросил я.
— А так и живу. Пенсия есть, огород есть. Лес кормит. Свобода, Кирюха! Никто мозг не клюет. Хочу — пью, хочу — дрова колю.
Я слушал его и чувствовал, как липкий страх ползет по спине. Свобода. Вот она, моя свобода. Через двадцать лет я буду сидеть в такой же ушанке, с тремя зубами, и угощать самогоном залетного неудачника.
— Я не пропил завод, — вдруг сказал я. — Я… я просто хотел заработать. Быстро.
— В автоматы, что ли? — Михалыч прищурился.
— В ставки.
— Один хрен. Дьявольское это дело. Халявы захотел. А халявы не бывает, парень. За все платить надо. Иногда деньгами, иногда… вот этим. — Он обвел рукой грязную комнату.
***
Михалыч ушел под утро, оставив мне полбанки самогона и кусок сала, который он достал из глубокого кармана тулупа.
Я проснулся от дикой головной боли. Печь давно остыла. Изо рта шел пар. Телефон сдох окончательно.
Первая мысль была не о воде, не о еде. Первая мысль: как там матч «Ювентус» — «Милан»? Сыграла ставка или нет?
Рука сама потянулась к карману, нащупала холодный кирпич смартфона. Черт! Зарядки нет.
Меня начало трясти. Это была не просто похмельная дрожь. Это была ломка. Мне нужно было знать результат. Мне нужно было видеть коэффициенты. Мне нужно было почувствовать этот адреналиновый укол.
Я вскочил, начал метаться по комнате. Взгляд упал на старый телевизор в углу. «Рубин». Он не работал уже лет десять.
— Сука! — Я пнул диван.
В голове крутились цифры, линии, экспрессы. Мне казалось, что если я прямо сейчас не зайду в приложение, я упущу шанс всей жизни. Там наверняка сейчас идет лайв, там наверняка «Бавария» летит, и можно поймать жирный кэф на камбэк!
Я схватил банку с остатками самогона и выпил залпом. Горло обожгло, но легче не стало.
Надо найти розетку. Свет дали? Я щелкнул выключателем. Тишина.
Я выбежал на крыльцо. Солнце слепило глаза. Белый снег, черные деревья. Красота, от которой хотелось выть.
Мне нужно в город. Мне нужно найти интернет. Мне нужно найти деньги.
Взгляд упал на сарай. Там, я помнил, дед хранил инструменты. Старый советский инструмент. Тиски, рубанки, пилы. Это можно продать! На станции есть скупка, я видел вывеску.
Я рванул к сараю. Сбил замок камнем. Внутри пахло железом и маслом. Вот они. Тиски чугунные. Тяжелые, килограмм двадцать. За них дадут косарь, не меньше. А за косарь можно раскрутиться! С тысячи сделать пять, с пяти — двадцать…
Я схватил тиски. Руки испачкались в ржавчине.
— Ты что творишь, Кирилл? — раздался голос в голове. Голос отца. — Ты воруешь у мертвого деда?
— Я верну! — прошипел я вслух. — Я поднимусь и куплю новые! Лучше этих!
Я потащил тиски к выходу. Они были неподъемными, как мои грехи. Я тащил их по снегу, задыхаясь, потея в дедовом ватнике.
До станции три километра. Я дойду. Я должен отыграться.
***
Я прошел, наверное, километр. Тиски оттягивали руки, спина ныла. Ноги в городских ботинках промокли насквозь и уже не чувствовали холода — они просто онемели.
Впереди показалась фигура. Михалыч. Он шел навстречу, таща на санках какие-то ветки.
Увидев меня, он остановился. Посмотрел на меня, потом на тиски, которые я волок по дороге.
— Далеко собрался? — спросил он спокойно.
— В город. Надо… по делам, — прохрипел я.
— С тисками? — Михалыч сплюнул в снег. — На пропой несешь? Или в автоматы свои?
— Не твое дело! Отойди!
— Не отойду. — Он встал посреди дороги. Маленький, грязный, но твердый, как пень. — Дед твой, Матвей, этими тисками полдеревни перечинил. Он ими дом построил. А ты их за фантики продашь?
— Мне деньги нужны! Семью вернуть!
— Семью? — Михалыч вдруг рассмеялся. Страшно так, лающе. — Ты думаешь, ты деньгами семью вернешь? Ты думаешь, Ленке твоей шуба нужна? Ей мужик нужен, а не наркоман игровой!
— Я не наркоман!
— Наркоман. Посмотри на себя. Трясешься, глаза бешеные, сопли текут. Ты хуже меня, Кирюха. Я пью от тоски, а ты — от жадности. Я свое пропил, но я вещи отца из дома не выносил. А ты последнее тащишь.
Меня накрыла ярость. Я бросил тиски и кинулся на него. Хотел ударить, сбить с ног, заставить замолчать.
Михалыч даже не шелохнулся. Он просто выставил вперед руку и толкнул меня в грудь. Я, ослабевший от голода и водки, отлетел в сугроб.
— Лежи, — сказал он сверху вниз. — Остынь. Посмотри на небо.
Я лежал в снегу. Холод проникал под одежду, но мне было все равно. Я смотрел в блеклое весеннее небо.
Михалыч прав. Я дно. Я хуже дна. Я тащу ржавые тиски деда, чтобы проиграть эти копейки за пять минут. Я не семью хочу вернуть. Я хочу дозу.
Слезы потекли сами собой. Горячие, злые.
— Вставай, — Михалыч протянул руку. — Пошли обратно. Замерзнешь.
— Не пойду, — всхлипнул я. — Некуда мне идти. Там холодно.
— А мы печку растопим. Нормально. И баньку завтра организуем. Вставай, говорю. Тиски на санки грузи. Дед Матвей тебе бы жопу надрал за такое, но он добрый был. Простит.
Мы шли обратно молча. Михалыч вез на санках дедовы тиски, а я плелся сзади, чувствуя, как умирает во мне игрок. Умирает больно, с корчами.
***
Прошла неделя.
Я не уехал. Телефон зарядил у Михалыча, но интернет не включил. Симку вообще вытащил и положил на полку.
В доме стало теплее. Я нашел на чердаке утеплитель, заделал щели в окнах. Дрова рубил сам — Михалыч дал топор. Руки покрылись мозолями, спина болела адски, но это была правильная боль. Живая.
Я вычистил дом. Вымыл полы, выкинул весь хлам, перестирал белье в тазу. Нашел старые фотографии. Дед, бабушка, мама молодая, я мелкий на велосипеде.
Смотрел на этого мальчика и думал: в какой момент он свернул не туда? Когда решил, что работать — это для лохов, а настоящие пацаны поднимают бабло на ставках?
Денег не было. Михалыч подкармливал картошкой и соленьями, а я помогал ему чинить крышу. Оказалось, я что-то умею руками. Гвоздь забить, доску отпилить.
Вчера я включил телефон.
Тысяча пропущенных. Коллекторы, банки. И три звонка от Лены.
Я долго смотрел на её имя на экране. Сердце колотилось. Хотелось позвонить и сказать: «Лен, я все понял, я исправился, забери меня».
Но я не позвонил. Рано. Я еще не исправился. Я только начал вытрезвлять мозги.
Я написал сообщение:
«Лен, я жив. Я в деревне. Не ищи меня пока. Мне нужно время. Деньги верну. Я устроюсь на работу. Хоть грузчиком, хоть кем. Прости меня. Поцелуй Ваню».
Отправил. И снова выключил телефон.
Вышел на крыльцо. Солнце грело уже по-настоящему. С крыши капало — звонко, весело. Снег оседал, чернел, обнажая землю.
Михалыч копошился у себя во дворе.
— Эй, сосед! — крикнул он. — Айда чай пить! Я с травами заварил!
— Иду! — крикнул я в ответ.
Я вдохнул полной грудью влажный, пахнущий талой землей воздух. Ставки больше нет. Есть только жизнь. И я её, кажется, отыграю. Только теперь — по-честному.
Как вы считаете, сможет ли Кирилл действительно завязать со ставками, оставшись в этой глуши, или первый же заработок снова приведет его в игру?