Тишина в квартире после ухода Игоря на работу была звенящей и обманчивой. Ольга обвела взглядом гостиную: всё на своих местах, солнечный луч пылится на крышке рояля, подаренного родителями на свадьбу. Идиллия. Но она знала — это ненадёжно, как тонкий лёд ранней весной. Рано или поздно лёд провалится, и холодная, мутная реальность вырвется наружу.
Первой пропала пара серебряных серёжек-гвоздиков, недорогих, но любимых. Ольга перерыла все шкатулки, вытряхнула содержимое ящиков туалетного столика. Нигде. «Наверное, упали за тумбочку, — пожала плечами она тогда. — Или я в спортзале забыла». Через неделю исчез новый, только распакованный крем для лица премиум-сегмента. Половина баночки — и как сквозь землю. Ольга уже порылась в мусорном ведре, думая, что Игорь по незнанию выбросил. Не нашла.
Потом начала пропадать еда. Сыр, который она купила для салата «Цезарь» к приходу подруг. Пачка дорогого итальянского прошутто. Половина шоколадного торта «Прага» из лучшей кондитерской района. Ольга молчала. Говорила себе: «Может, Игорь ночью проголодался? Или я сама не помню, как доела?» Но Игорь не любил сладкое, а она сидела на лёгкой диете перед отпуском.
Последней каплей стала книга. Не какая-нибудь, а старый, потрёпанный томик Бродского с пометками на полях, подаренный ей первым серьёзным парнем, литературоведом. Сентиментальная ценность, не более. Она стояла на полке в кабинете. И вдруг её не стало. Ольга обшарила все полки, заглянула под диваны. Книга испарилась. И в этот момент её взгляд упал на блюдо с мелочью в прихожей. Она всегда клала туда сдачу. И ей показалось, что монет стало меньше. Не укради кто бумажник, она бы и не заметила. А тут — ощущение. Словно воздух в её собственном доме стал чуть разреженней, чуть беднее.
В тот вечер она осторожно, за ужином, спросила:
— Игорь, ты не брал мою книгу, Бродского? С синей обложкой?
Он, не отрываясь от планшета с новостями, мотнул головой:
— Не-а. Ты же знаешь, я поэзию не жалую. Опять куда-то засунула и забыла.
— И сыр «Маасдам»? И торт? — не унималась она, чувствуя, как в груди закипает что-то острое и колючее.
Игорь наконец оторвал взгляд от экрана, посмотрел на неё с лёгким раздражением:
— Оль, хватит. Может, домовой? Или ты на диете сидишь и в полусне всё доедаешь? Не забивай голову.
Он обнял её, потрепал по волосам, и его привычный, успокаивающий жест, который раньше действовал безотказно, теперь вызвал лишь тошнотворный приступ ярости. Её не слушали. Её опасения высмеивали. Её дом перестал быть крепостью.
Подозрение, тёмное и липкое, как паутина, стало плестись в её сознании. Оно возникало в самые неожиданные моменты. Когда она заметила, что полотенца в ванной после визита Марины висят не так, как она их оставляла. Когда почувствовала в спальне слабый, чуждый запах — не её духов, а дешёвого цветочного одеколона, которым пользовалась золовка. Когда Марина в последний раз, за чаем, сказала, поглаживая новую шёлковую блузку Ольги, висевшую на спинке стула: «Какая прелесть! Мне бы такую, но у меня на такую роскошь зарплаты не хватит». В её голосе не было зависти. Было что-то оценивающее, почти профессиональное.
Марина. Сестра Игоря. Младшая на пять лет. Вечная «бедная родственница», хотя работала менеджером в неплохой фирме. У неё была своя однокомнатная квартира, доставшаяся от бабушки, но она вечно ходила с видом мученицы, обделённой судьбой. «У вас тут такой уют, тепло, — вздыхала она, разваливаясь на их диване. — А у меня — клетушка, холодная, неухоженная. Даже готовить не хочется». Игорь млел. Он был для сестры и отцом, и покровителем с тех пор, как их родители погибли в аварии. Марина была его слабым местом, его вечным долгом.
Именно Игорь, полгода назад, «на всякий пожарный», дал Марине ключ от их квартиры. «Вдруг мы с Олей забудем ключи, или замок заклинит, или вода хлынет — а Марина рядом, она придёт, проверит». Ольга тогда возражала: «У нас же домофон, соседи, службы спасения!» Но Игорь посмотрел на неё с укоризной: «Она же семья. Ты что, не доверяешь моей сестре?» И Ольга, не желая ссоры, сдалась. Теперь этот ключ жёг её мысли, как раскалённое железо.
Она начала вести дневник. Не поэтический, а бухгалтерский. Дату. Что пропало. Примерную стоимость. После визита Марины (а та стала заходить чуть ли не каждый день, под предлогом «забегу на минутку, чайку попить») Ольга проводила ревизию. И пропажи учащались. Дорогая гелевая ручка. Пачка кофе «Лавацца». Полбутылки коньяка. Новые колготки, ещё в упаковке. Мелочи. Но из мелочей, как из кирпичиков, строилась стена уверенности: в её доме хозяйничает кто-то чужой.
Однажды, вернувшись с работы раньше обычного (Игорь был в командировке), она застала Марину на кухне. Та не кралась, а спокойно наливала себе чай из их чайника.
— Оль! А я думала, ты до шести! — Марина улыбнулась во всю ширину лица, но глаза её метнулись к выходу. — Забежала, хотела водички попить. Ключ-то у меня есть, ты не волнуйся.
— Я не волнуюсь, — сказала Ольга, чувствуя, как холодеют пальцы. — А что это у тебя в сумке?
Из полуоткрытой экокожаной сумки Марины выглядывал знакомый жёлтый пакет из их любимой кондитерской.
— А, это… пирожное взяла. Одно. Ты же не съела бы всё равно, а оно бы испортилось. Я, можно сказать, от греха подальше.
— Без спроса, — тихо констатировала Ольга.
— Ой, да ладно тебе! Мы же семья! — Марина махнула рукой, выпила чай залпом и почти выбежала из квартиры.
Этот инцидент Ольга рассказала Игорю. Он выслушал, поморщился.
— Ну, взяла пирожное. Неудобно, конечно. Но она не воровала же, в самом деле! У неё сложно с деньгами, она, наверное, постеснялась попросить. Я с ней поговорю.
Он поговорил. Марина, по его словам, рыдала в трубку, клялась, что больше не повторится, говорила, что Ольга её ненавидит и выставляет воровкой. Игорь вернулся из разговора уставшим и виноватым.
— Она одинокая, Оль. У неё депрессия, наверное. Надо быть снисходительнее. Она же кровь от крови моей.
Ольга поняла: на стороне Марины — годы манипуляций, чувство вины Игоря и статус «несчастной сиротки». На её стороне — только правда и ощущение, что её пространство оскверняют. Этого было мало. Нужны были железные, неопровержимые доказательства. Нужна была ловушка.
Идея созрела сама собой, когда на работе Ольге предложили недельную командировку в Питер. Она собиралась отказаться — аврал, дела. Но потом посмотрела на это предложение иначе. Это был шанс.
Она согласилась. Пришла домой, сияя.
— Игорь, отличные новости! Меня отправляют в Санкт-Петербург на целую неделю! Конференция, переговоры. Это же крутой карьерный шаг!
Игорь, искренне обрадованный за неё, обнял её: «Молодец! Только скучать буду». Ольга улыбалась в его плечо, составляя в ухе план.
Она начала подготовку. Купила миниатюрную камеру с датчиком движения и возможностью трансляции в реальном времени на телефон. Замаскировала её в рамке картины в гостиной, напротив входа и кухни. Угол обзора был идеальным. Проверила — всё работает.
Затем она занялась «приманкой». В холодильник была водворена коробка из того самого кондитерского магазина с надписью «Эксклюзивный набор пирожных. Свежесть до…» (дата была как раз на последний день её «отъезда»). Внутри лежали четыре роскошных пирожных. Рядом — дорогой сыр с плесенью в оригинальной упаковке, банка чёрной икры (дешёвой, но в красивой жестяной банке) и бутылка французского лимонада. На вид — праздник живота.
В спальне, на видном месте на туалетном столике, она положила в бархатную шкатулку (как бы «забыв» её закрыть) свою вторую пару золотых серёжек с сапфирами — подарок Игоря на годовщину. Рядом — новую помаду дорогой марки.
Она создала иллюзию небрежного богатства, лёгкой добычи. И ждала.
За два дня до отъезда она «случайно» обмолвилась при Марине, которая зашла «просто так»:
— Ой, Марин, извини, я вся в сборах. В Питер уезжаю в среду, на неделю. Буду там по городу бегать, дела крутить.
— Надолго? — блеснули глаза у Марины. — А Игорь один останется?
— Да, бедный. Но он большой мальчик, справится. Ты, кстати, заходи к нему, а то он одни пельмени есть будет.
— Обязательно зайду! — с энтузиазмом сказала Марина. И Ольга поймала в её взгляде тот самый оценивающий, хищный блеск.
В среду утром Ольга с чемоданом и театральными объятиями покинула квартиру вместе с Игорем. Он отвёз её на вокзал, они попрощались. Как только его машина скрылась за углом, Ольга взяла такси и поехала не на вокзал, а в небольшую, неприметную гостиницу в соседнем районе. Она заранее сняла номер на сутки. Её настоящий отъезд был запланирован на завтрашний день. Сегодняшний был днём охоты.
В номере гостиницы она подключилась к Wi-Fi, открыла на ноутбуке приложение от камеры. Экран разделился на четыре части, показывая пустую гостиную, прихожую, кухню и спальню. Тишина. Только солнечные зайчики играли на паркете.
Игорь, как она и предполагала, ушёл на работу. Квартира опустела. Ольга заказала себе кофе, устроилась поудобнее и стала ждать. Она чувствовала себя одновременно режиссёром, оператором и главной героиней триллера. Сердце колотилось не от страха, а от предвкушения.
Прошло три часа. На экране ничего не менялось. Ольга уже начала сомневаться: а вдруг Марина не придёт? Вдруг она переоценила её наглость?
И в 14:07 в прихожей раздался звук. Тихий, но отчётливый. Щелчок. Скрип поворачиваемого ключа в замке. Дверь открылась.
В объектив камеры вошла Марина. Она была одна. На лице — не выражение вины или осторожности, а спокойная, почти хозяйская уверенность. Она не кралась. Она вошла, как к себе домой. Сняла куртку (не свою, а лёгкую джинсовку Ольги, висевшую в прихожей) и повесила на крючок. Надела Ольгины тапочки.
Ольга затаила дыхание, придвинув ноутбук ближе.
Марина прошла в гостиную, осмотрелась. Потом её взгляд упал на коробку из кондитерской на журнальном столике (Ольга специально оставила её там). Марина улыбнулась. Подошла, открыла крышку, внимательно рассмотрела пирожные. Кивнула, будто одобряя выбор. Затем взяла коробку и направилась на кухню.
Ольга переключила вид на камеру в кухне. Марина открыла холодильник. Её глаза загорелись при виде «приманки». Она без тени сомнения достала коробку с пирожными, сыр, икру, лимонад. Аккуратно сложила всё в большую сумку-шопер, которую принесла с собой. Затем она открыла морозилку, порылась там и извлекла пачку пельменей премиум-класса и замороженные креветки. Всё это тоже отправилось в сумку.
Но на этом Марина не остановилась. Она открыла шкафчик со специями, выбрала несколько баночек с экзотическими приправами, которые Ольга привозила из поездок. Потом заглянула в бар. Достала почти полную бутылку виски (подарок коллеги Игорю) и маленькую, на треть полную, бутылочку ликёра «Бейлис». Всё — в сумку.
Затем Марина прошла в спальню. Ольга перевела дух. Вот оно.
Золовка подошла к туалетному столику. Увидела открытую шкатулку. Золотые серёжки сверкнули в свете лампы. Марина взяла их, поднесла к свету, полюбовалась. Без колебаний положила в карман джинсов. Помаду сунула в сумочку. Затем она открыла верхний ящик столика (Ольга специально оставила его не до конца закрытым), порылась там и извлекла пачку новых дорогих колготок и шёлковый шарфик. Всё — в общую копилку.
Ольга снимала. Её пальцы летали по клавишам, делая скриншоты, сохраняя ключевые моменты. Она чувствовала не ярость, а холодное, чистое торжество. Рыба клюнула. И какая жирная.
Марина, закончив осмотр спальни, вернулась на кухню. Она налила себе стакан воды, выпила, помыла стакан и поставила его на сушку. Привела себя в порядок перед зеркалом в прихожей. Поправила волосы, воспользовалась Ольгиной пудрой (она тоже лежала на виду). Затем надела куртку, взяла свою тяжёлую, отягощённую краденым сумку и… вынула из кармана ключ. Но не чтобы закрыть дверь снаружи. Она подошла к замку и… Ольга не поверила своим глазам… начала что-то делать с внутренней стороной. Присмотревшись, Ольга поняла: Марина смазывала механизм замка какой-то маленькой маслёнкой, которую тоже достала из кармана. Чтобы не скрипел. Чтобы входить и выходить было тише. Профессионал.
Через секунду дверь закрылась. Марина ушла.
Ольга сидела в тишине гостиничного номера, глядя на экран, где снова была пустая, ограбленная квартира. Она дрожала. Но не от страха. От адреналина. У неё было всё. Чёткое, ясное видео. Крупные планы. Доказательства того, что это не «одно пирожное», а систематическое, наглое мародёрство.
Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Первая часть плана завершена. Завтра она уедет в Питер по-настоящему. А через неделю начнётся вторая часть — представление.
Неделя в Питере прошла в нервном ожидании. Ольга выполняла рабочие обязанности на автомате, её мысли были дома, в той пустой квартире, где, она была уверена, Марина хозяйничала и в её отсутствие. Она несколько раз заходила в приложение камеры. Один раз застала Марину, которая просто сидела на их диване, смотрела их телевизор и ела их же печенье. Другой раз — когда та неторопливо выбирала книги с полки в кабинете. Ольга сохраняла всё. Архив пополнялся.
Она вернулась домой уставшей, но собранной. Игорь встретил её с цветами, был нежен и заботлив. Вечером, за ужином, она спросила:
— Марина заходила?
— Пару раз, — кивнул Игорь. — Приносила суп, который сварила. Милая же.
— Милая, — согласилась Ольга. — А ничего у нас не пропало, пока меня не было?
Игорь нахмурился:
— Оль, опять ты за своё. Всё на месте. Ну, кроме еды, конечно, я же тут один был, что-то съел, что-то, может, испортилось и выбросил. Хватит уже паранойей страдать.
Ольга только улыбнулась. Завтра. Всё будет завтра.
Она пригласила на ужин свекровь, мать Игоря, Галину Петровну. Та жила в другом районе, но отношения с ней были ровными, даже хорошими. Галина Петровна была женщиной старой закалки, справедливой и не терпящей вранья. Она и Марину недолюбливала, считая её избалованной и ленивой.
Игорь удивился, но обрадовался: маму он любил. Марину приглашать не стали.
Вечером, когда были съедены салаты и основное блюдо, Ольга встала, попросила всех пройти в гостиную.
— У меня есть кое-что важное и неприятное, что нужно обсудить, — сказала она тихо, но твёрдо.
— Оля, что случилось? — насторожилась Галина Петровна.
— Сейчас увидите.
Она подключила ноутбук к большому телевизору. Игорь смотрел на неё с недоумением.
— Оль, что за спектакль?
— Не спектакль, — сказала она. — Правда. Которая длится уже полгода.
Она запустила видео. На большом экране во всей красе предстала Марина. Щелчок замка. Уверенный вход. Тапочки. Кухня. Холодильник. Сумка, наполняемая сыром, икрой, пирожными, виски. Крупный план рук, укладывающих в карман золотые серёжки. Спальня. Шарфик, колготки. И наконец — смазывание замка.
В комнате стояла гробовая тишина. На экране дверь закрывалась за Мариной. Ольга остановила запись.
Лицо Галины Петровны стало каменным. Игорь сидел, широко раскрыв глаза, его щёки побледнели.
— Что… что это? — хрипло спросил он.
— Это твоя сестра, Игорь, — сказала Ольга. — В нашем доме. Ворует. Систематически. Вот ещё подборка за последнюю неделю моей командировки.
Она запустила короткий клип: Марина на их диване, Марина у книжной полки.
— Я установила скрытую камеру, потому что больше не могла терпеть пропажи, твоё неверие и её наглую ложь. Вот полный список того, что пропало за полгода. С примерной стоимостью. — Она протянула распечатанные листы Галине Петровне.
Та взяла их, надела очки, стала читать. Лицо её становилось всё суровее.
— Серёжки мамины… крем… книга… еда… даже мои колготки! — выдохнула Ольга, и в её голосе впервые за весь вечер прорвалась боль. — Она приходила сюда, как к себе домой. Надевала мои вещи, ела нашу еду, воровала мои памятные безделушки. И ты, Игорь, ты мне не верил. Ты называл это паранойей.
Игорь вскочил.
— Но… но почему? Зачем ей это? У неё же всё есть!
— Есть? — фыркнула Галина Петровна, откладывая список. — У неё есть жадность, Игорь. И чувство вседозволенности, которое ты же в ней и воспитал, вечно покрывая её. «Бедная Марина, сиротка, несчастная». Она села тебе на шею, а теперь и в твой дом пришла, как таракан.
— Мама! — попытался возразить Игорь, но голос его дрогнул.
— Не «мама»! — резко сказала Галина Петровна. — Я смотрю на это и мне стыдно. Стыдно, что моя дочь — воровка. И стыдно за тебя, сынок. Ты жену в обиду дал. Дом свой не защитил.
Игорь опустился на диван, схватился за голову.
— Я не знал… Я думал, она просто немного странная, неловкая…
— Она не странная, — холодно сказала Ольга. — Она воровка. И она опасна. Потому что чувствует свою безнаказанность. Кто знает, что она возьмёт в следующий раз? Документы? Деньги? Или просто вынесет всё, пока нас не будет дома?
— Что… что делать? — растерянно спросил Игорь, глядя на Ольгу, и в его взгляде впервые не было снисходительности или раздражения. Была растерянность и мольба.
— Выбор за тобой, — сказала Ольга, скрестив руки на груди. Она чувствовала себя скалой, о которую вот-вот разобьётся чья-то лодка. — Или она, или я. Вернее, или её ключ и её беспрепятственный доступ в наш дом, или наш покой и моё чувство безопасности. Третьего не дано.
— Как «или она»? — прошептал Игорь. — Она же моя сестра…
— Которая обкрадывает твою жену и плюёт на твоё доверие, — закончила за него Галина Петровна. — Игорь, я твоя мать. И я говорю тебе: семья — это те, кто рядом, кто честен с тобой, кто строит с тобой дом, а не растаскивает его по кирпичику. Оля — твоя жена. Твой дом — здесь. А Марина… Марине нужен не ключ от твоей квартиры, а психиатр и жёсткие рамки.
Наступила долгая пауза. Игорь смотрел то на мать, то на жену, то на чёрный экран телевизора, где только что разворачивалось доказательство предательства. Он боролся сам с собой. Годы слепой опеки, чувство долга — против очевидной, уродливой правды.
Наконец он поднял голову. Глаза его были влажными, но взгляд твёрдым.
— Завтра, — сказал он хрипло, — с утра я вызываю мастера. Меняем все замки. Все. И электронные коды на домофоне тоже. Этот ключ… я у неё заберу.
— Она сделает дубликат, — сказала Ольга. — Уверена на сто процентов.
— Тогда мы ставим замки, которые нельзя скопировать без нашего паспорта. Или с электронными ключами. Что угодно. — Он встал, подошёл к Ольге, взял её руки. — Прости меня. Я был слепым идиотом. Я не защитил тебя. Не защитил наш дом. Больше этого не повторится. Никогда.
Ольга кивнула, позволив себе расслабиться лишь на долю секунды. Главное было сказано.
— А Марина? — спросила Галина Петровна.
— С Мариной поговорю я, — твёрдо сказал Игорь. — Покажу ей это видео. Скажу, что если она когда-нибудь попытается переступить порог нашего дома без прямого приглашения, мы идём в полицию. Со всеми этими записями. И общении — только в присутствии других людей и только на нейтральной территории. Доверие кончилось.
Галина Петровна тяжело вздохнула, но кивнула.
— Правильно. Жестоко, но правильно. И я с ней тоже поговорю. По-матерински. Скажу, что если не возьмётся за ум — останется совсем одна.
На следующий день в квартире гремели инструменты. Мастер, вызванный Игорем, демонтировал старые замки и устанавливал новые, современные, с защитой от копирования. Ключей было всего три: у Игоря, у Ольги и один запасной, который они решили отдать на хранение Галине Петровне «на самый крайний случай».
Пока шла работа, Игорь уехал к Марине. Вернулся через два часа, мрачный, но спокойный.
— Ну? — спросила Ольга, подавая ему чай.
— Всё. Показал ей отрывки. Она сначала кричала, что это подстава, что мы её ненавидим. Потом, когда поняла, что отступать некуда, — рыдала. Говорила, что не считала это воровством, что ей просто нравилось быть «частью нашей семьи», чувствовать себя здесь своей, а брать вещи — это как «взять у себя дома». Полная ерунда, в общем. Я сказал всё, как договаривались. Про полицию, про прекращение общения. Отдал ключ. Сказал, что замки уже меняют.
— И как она?
— Обещала «подумать о своём поведении». Но в глазах… в глазах была злость, Оль. Не раскаяние, а злость, что попались. Боюсь, мама права. Нам нужно держать ухо востро.
Ольга кивнула. Она и не ожидала искреннего раскаяния. Главное — граница была проведена. Железно и недвусмысленно.
Когда мастер ушёл, они с Игорем остались в квартире, наполненной запахом свежей смазки и металла. Новые ключи лежали на столе, тяжёлые, холодные, свои.
— Знаешь, что я поняла? — сказала Ольга, беря свой ключ и сжимая его в ладони. — Дом — это не стены и не вещи. Это ощущение безопасности. Что дверь закрывается только на твой ключ. Что твоё пространство принадлежит только тебе и тем, кого ты впускаешь в него сам, добровольно. Это ощущение у меня украли. И я его вернула. Сегодня.
Игорь обнял её.
— Прости ещё раз. Я верну тебе не только ключ. Я верну тебе всё. Доверие, покой, уверенность. Я буду это делать каждый день.
Ольга прижалась к нему. Впервые за долгие месяцы она чувствовала не раздражение и напряжение, а усталость — здоровую, после выигранной битвы. Она посмотрела на новые, блестящие замки. Они были красивы. Они были крепки. Они были её.
Она подошла к холодильнику, достала оставшиеся продукты (не приманку, а настоящие) и начала готовить ужин. Просто так. Для себя и для мужа. На своей кухне. В своём доме. Где теперь всё было на своих местах. И где каждая вещь оставалась там, где она её положила. Это было маленькое, почти незаметное чудо. И самое большое счастье, которое она заслужила.
Прошёл месяц. Марина звонила Игорю пару раз, пыталась выяснить, как «дела», намекала на встречу. Он был вежлив, но холоден: «Всё хорошо. Встречаться не вижу необходимости. Если что-то срочное — пиши в мессенджер». Она писала. Длинные, полные жалости к себе сообщения. Он не отвечал или отвечал односложно.
Ольга тем временем наслаждалась тишиной. Больше ничего не пропадало. Никаких намёков на чужое присутствие. Она даже перестала нервно проверять шкатулки и холодильник по утрам.
Как-то раз, проходя мимо книжного магазина, она увидела в витрине тот самый томик Бродского. Новое издание. Она зашла и купила его. Принесла домой, открыла на случайной странице. И вдруг поняла, что старые пометки, те, от первого парня, её больше не волнуют. Они стёрлись из памяти, как стёрся и тот парень. Эта книга теперь будет её. С её пометками. Её историей.
Она поставила книгу на полку. На своё место. Рядом с другими её книгами. В её доме. За её дверью, которая закрывалась на её ключ.
И это было самое правильное место на свете.