Яна остановилась резко, будто ее кто-то окликнул. На самом деле это был не окрик, а смешок, короткий, самодовольный, вылетел из приоткрытой двери дамской комнаты и зацепился за слух. Она машинально сделала шаг назад и замерла у стены, рядом с большим зеркалом, в котором отражались чужие спины, раковины, блеск кафеля и… она сама.
Яна посмотрела на свое отражение внимательнее, как будто впервые за долгое время. Свет сверху подчеркивал мелкие морщинки у глаз, волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Блузка простая, удобная, купленная «на каждый день». Никакого макияжа, кроме туши, нанесенной на бегу утром.
«Когда я так перестала за собой следить?» — мелькнула мысль, и от нее стало неприятно, будто кто-то ткнул пальцем в больное место. Все в последнее время было на бегу: утром завтрак, сборы, школа, работа; вечером ужин, уроки, стирка, глажка. В этом ритме она давно перестала видеть себя как женщину.
— Я такого мужика на днях подцепила, зашибись, — прозвучал из-за двери голос, который Яна узнала сразу.
Вероника из соседнего отдела. Та самая Вероника, которую в офисе называли «кукла», но не со злобой, а с завистливым вздохом. Высокая, стройная, с идеально уложенными волосами, она действительно выглядела как модель из журнала. Почти каждый день новое платье, новые туфли, новый маникюр. Без макияжа Яна не видела ее ни разу, даже в выходные, если случайно сталкивались в торговом центре.
— Он тоже запал на меня, — продолжала Вероника, и в ее голосе звенела самодовольная радость. — А щедрый… просто песня! Всего неделю знакомы, а у меня вот… новое колечко.
Яна машинально посмотрела на свое отражение, потом на свои руки. Обручальное кольцо тонкое, простое, давно потерявшее блеск. Она его даже не снимала никогда, только иногда прокручивала на пальце, когда волновалась.
— Не женат? — раздался другой женский голос, приглушенный. Кто это был, Яна не разобрала, да и не пыталась.
Вероника коротко фыркнула.
— Да пусть даже и женатый. Жена не стена, подвинется. Да он что-то там намекал на курицу, которая думает только о цыпленке.
Слова упали, как что-то липкое и холодное. Яна почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. «Курица». Смешное слово, но от него вдруг стало тяжело дышать.
— Час назад прислал сообщение, — продолжала Вероника, — что ждет меня в отеле на Рокоссовского к восьми вечера. Представляю, какой улет будет…
Женщины засмеялись. Смеялись легко и беззаботно. Яна поймала себя на том, что стоит слишком долго, и это уже начинает выглядеть странно. Она отвела взгляд от зеркала, сделала шаг в сторону и тихо отошла. Похоже, дамская комната была оккупирована надолго.
Она спустилась этажом ниже, в туалет возле складских помещений, где редко кто бывал. Там было тихо, пахло чистящими средствами и почему-то одиночеством. Яна закрылась в кабинке, но даже здесь слово «курица» не выходило из головы. Оно крутилось, вертелось, цеплялось за мысли, как репей.
Двенадцать лет назад ее бы так никто не назвал. Тогда Яна была первой красавицей на курсе, это признавали даже самые завистливые. Длинные волосы, стройная фигура, легкий смех. Она любила красиво одеваться, могла часами крутиться перед зеркалом, подбирая сережки под платье.
С Никитой она познакомилась в баре. Он подошел сам так уверенно, без глупых подкатов. Пригласил на танец, и с того вечера словно прилип к ней. Они танцевали, смеялись, пили вино, а потом он провожал ее домой и держал за руку так, будто боялся отпустить. После этого он не исчез, не «потерялся», как многие. Наоборот, звонил, писал, приезжал.
Все закрутилось быстро. Свидания, разговоры до ночи, планы. Через год уже была свадьба. Яна тогда была уверена: вот оно, настоящее.
Потом начались мытарства по съемным квартирам. То хозяева продавали жилье, то поднимали цену, то просто просили съехать. Переезды, коробки, вечная усталость. Но даже это не казалось трагедией, они были молоды, вместе, и впереди, казалось, целая жизнь.
Спасибо отцу. Когда он узнал, что Яна беременна и ждет сына, долго молчал, а потом просто сказал: «Я не хочу, чтобы ты с ребенком моталась по углам». Через месяц у Яны появились ключи от собственной квартиры. Небольшой, но своей. Тогда она плакала от счастья и обнимала отца, чувствуя себя защищенной, как в детстве.
Финансовые проблемы у молодой семьи стали меньше, когда отец пригласил Никиту в свой бизнес. Никита сначала смущался, говорил, что сам справится, но Андрей Владимирович настоял. И дела действительно пошли в гору.
После рождения Матвея Никита даже предлагал Яне сидеть дома с сыном. Говорил, что она заслужила отдых, что он обеспечит семью. Но Яна отказалась. Она любила свою работу, любила ощущение нужности, любила дружный коллектив. Работа была для нее не просто заработком, а частью жизни.
Матвей рос спокойным ребенком. Яна растворялась в нем: в его улыбке, первых словах, первых шагах. Она не заметила, как постепенно перестала быть просто Яной. Она стала мамой, женой, хозяйкой. И только иногда, очень редко, в зеркале мелькало отражение той самой девушки из бара, но Яна быстро отворачивалась, будто боялась задержать взгляд.
Она вышла из туалета и пошла обратно к рабочему месту. Коридор был шумный, кто-то говорил по телефону, кто-то смеялся. Жизнь вокруг кипела, а внутри у Яны было странное чувство, будто что-то треснуло, едва заметно, но уже необратимо.
Слово «курица» снова всплыло в голове. И почему-то именно сейчас оно задело сильнее, чем должно было. Как будто было адресовано не кому-то абстрактному, а лично ей.
Яна села за стол, включила компьютер, но мысли никак не хотели возвращаться к работе. Она смотрела на экран и видела перед собой зеркало, чужой смех и свое отражение, уставшее, растерянное.
Иногда Яна любила возвращаться мыслями в те годы не специально, это происходило само собой, будто память выбирала моменты, в которых еще было легко дышать. Тогда они с Никитой были другими, жадными до впечатлений.
Они ходили в театры. Не потому что «надо», не ради галочки, а потому что им действительно нравилось. Яна до сих пор помнила, как Никита, немного смущаясь, покупал билеты заранее, советовался с кассиршей, спрашивал, «что сейчас хорошего идет». Потом они сидели в зале, он украдкой брал ее за руку в темноте, и от этого простого жеста внутри разливалось тепло.
После спектаклей они часто заходили в ресторан, небольшой, уютный, с мягким светом и живой музыкой. Никита любил заказывать вино и долго его выбирать, а Яна смеялась, что он делает вид знатока. Они разговаривали обо всем и ни о чем: о спектакле, о смешных людях за соседним столиком, о планах на отпуск, который обязательно будет «в следующем году».
А были еще прогулки по Волге. Летом поздние, теплые, с запахом воды и травы. Осенью… более тихие, задумчивые, когда Яна куталась в пальто, а Никита накидывал ей на плечи свой шарф. Тогда она чувствовала себя защищенной, нужной и любимой.
Матвейку в такие дни всегда забирали к себе ее родители. Мама радовалась внуку, как будто он был еще одним шансом прожить что-то заново. Отец, серьезный и немногословный, неожиданно умел возиться с ребенком часами. Яна была спокойна, она знала, что сын в надежных руках. И совесть не мучила: она ведь не бросала его, просто жила.
А потом мама заболела. Сначала вроде ничего страшного, «возрастное», как говорили врачи. Потом обследования, таблетки, очереди в поликлиниках. Яна старалась не думать о плохом, убеждала себя, что все обойдется. Но болезнь не отступала.
Она помнила тот день, когда мама вдруг стала совсем маленькой, не ростом, а каким-то внутренним состоянием. Лежала на подушках и смотрела на Яну так, будто прощалась заранее. Тогда Яна впервые по-настоящему испугалась.
Мама умерла быстро. Слишком быстро, чтобы успеть привыкнуть к мысли, что ее больше нет. После похорон Яна долго не могла зайти в родительскую квартиру, там все напоминало о маме: чашки, полотенца, запах ее крема.
И с того момента что-то в Яне сломалось. Она будто взяла на себя роль, о которой ее никто не просил, но от которой она не могла отказаться. Она стала держаться за Матвея так, словно боялась потерять и его. Каждый чих, каждый кашель выбивал ее из колеи. Она проверяла уроки, одежду, портфель по десять раз.
Вот так она и стала курицей-наседкой.
Дома она ничего не успевала. То уроки затянутся, то Матвей устанет и капризничает, то стиралка застрянет, то звонок от отца: ему тоже было непросто после смерти жены. Яна разрывалась между всеми и всем.
Порой Никита оставался без ужина. Он сначала шутил, потом начал раздражаться.
— Ну что ты все копаешься? — говорил он, заглядывая на кухню. — Неужели так сложно все заранее сделать?
Яна оправдывалась, объясняла, что не успела, что Матвей сегодня плохо себя чувствовал, что в школе задали много. Никита слушал, но видно было: ему это неинтересно.
— Матвейке бы игрушки набросала, пусть занимается, — бросал он. — А сама бы занялась делом. Дом — это тоже работа.
Слова были вроде бы правильные, но от них Яне становилось больно. Она чувствовала себя плохой хозяйкой, плохой женой.
Про театры и рестораны они вспоминали все реже. Прогулки по Волге сошли на нет. «Потом», «в другой раз», «сейчас некогда» — эти слова стали привычными, как утренний чай.
Матвей рос, и со временем заботы вроде бы должны были уменьшиться. Сейчас он уже учился в четвертом классе, был вполне самостоятельным: сам собирал портфель, делал уроки, мог разогреть еду. Но Яна никак не могла отпустить контроль. Она никогда не оставляла его одного. Забирала с продленки сама, даже когда могла попросить Никиту или отца. Весь вечер она проводила с сыном, проверяла задания, слушала его рассказы, смотрела с ним мультфильмы.
Правда, с ужином у нее теперь проблем не было. Она наловчилась готовить быстро, заранее, на несколько дней. Никита ел, был сыт и, казалось, доволен.
А то, что кровати не заправлены, что на гладильной доске лежит гора белья, что пыль на полках… это ее уже почти не волновало. Она устала быть идеальной. Главное, чтобы Никита был доволен, чтобы Матвей был рядом и в порядке.
Иногда, поздно вечером, когда сын уже спал, Яна ловила себя на странной пустоте. Она сидела на кухне и понимала, что не помнит, когда в последний раз делала что-то только для себя. Не для семьи, не «надо», не «полезно», а просто потому что хочется.
Она подходила к зеркалу, рассматривала себя и не узнавала. Где та девушка, которая смеялась в баре, которая могла надеть яркое платье просто так? Куда она делась?
Яна гнала эти мысли прочь. Она убеждала себя, что так живут все нормальные женщины. Что это и есть взрослая жизнь. Что она выбрала правильно.
Дома в этот вечер было все, как обычно, до мелочей предсказуемо, будто этот вечер уже много раз проживали и просто включили на повтор. Яна открыла дверь ключом, поставила сумку на тумбочку, автоматически разулась, не глядя, толкнула дверь в комнату сына.
— Матвей, я дома.
— Угу, — отозвался он, не отрываясь от экрана ноутбука.
Матвейка уже сидел за столом, открыв «Учи.ру». На экране мелькали цифры, какие-то смешные персонажи подмигивали, подбадривали. Он быстро щелкал мышкой, сосредоточенно хмуря брови, точь-в-точь, как Никита в моменты, когда решал рабочие вопросы.
Яна привычно подошла, заглянула через плечо.
— Все понял?
— Да, мам. Тут легко.
Она кивнула и пошла на кухню. Включила свет, открыла холодильник, окинула взглядом полки. Все было разложено аккуратно, она наводила порядок еще утром. Достала мясо, овощи, включила плиту. Движения были отработаны до автоматизма, руки делали все сами, а мысли… мысли снова уехали куда-то далеко.
Она ловила себя на том, что в последнее время слишком часто думает о том, как они живут. Не ругаются, не скандалят, не бедствуют, все вроде бы нормально. Но это «нормально» почему-то перестало радовать.
С кухни было слышно, как Матвей что-то бормочет, читая задания. Этот звук всегда успокаивал Яну. Ради этого она и бежала домой после работы, отказывалась от лишних дел, лишь бы быть рядом.
Телефон лежал на столе, экран погасший. Она мельком взглянула на него и тут же отвернулась, помешивая соус. И именно в этот момент он завибрировал, пришло сообщение.
Яна вытерла руки полотенцем и взяла телефон. Сердце дернулось странно, будто заранее зная, что там.
«Приду поздно, не ждите, ложитесь спать. Встречу нельзя отложить».
Она перечитала сообщение дважды. Потом еще раз. Слова были вежливые, почти заботливые, но от них повеяло холодом.
— Мам, а папа сегодня будет? — донеслось из комнаты.
— Поздно придет, — ответила Яна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
«Встречу нельзя отложить». Раньше такие сообщения приходили редко. А теперь слишком часто, чтобы не замечать.
Она поставила сковороду на минимальный огонь и опустилась на стул. Перед глазами вдруг всплыло лицо Вероники, ее смех, ее голос… и отель на Рокоссовского. Яна резко мотнула головой, будто прогоняя наваждение.
«Глупости. Просто совпадение». Но мысль уже зацепилась и не отпускала.
Неужели отцу так трудно самому встречаться с партнерами и инвесторами? Почему все в последнее время переложили на Никиту? Он и правда стал незаменимым, или просто удобным?
Яна взяла телефон и, не раздумывая, набрала номер отца.
— Пап… — сказала она, когда он ответил. — Ну что за дела? Никита совсем дома не бывает. Мы же еще не старые, а друг друга почти не видим.
На том конце повисла короткая пауза. Андрей Владимирович не любил пустых разговоров и не терпел, когда эмоции подменяли факты.
— А что он говорит? — спокойно спросил он.
— Что встречи, пап. Все время встречи.
Отец хмыкнул. Этот звук Яна знала с детства, так он реагировал, когда что-то не сходилось.
— Ну-ка… — протянул он. — Позови-ка его к телефону и включи громкую связь. Мы с ним поговорим с твоего номера. Пусть расскажет мне о встречах, на которых бываю только я.
Яна почувствовала, как внутри холодеет.
— Пап… Никиты нет дома.
— Вот как, — медленно сказал Андрей Владимирович. — Ладно. Не волнуйся. Я с ним разберусь.
Связь оборвалась. Яна еще несколько секунд держала телефон у уха, будто отец мог сказать что-то еще. Но в трубке была тишина.
Она отложила телефон и уставилась в одну точку. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, чужих слов. «Курица, которая думает только о цыпленке». «Встречу нельзя отложить». «Отель на Рокоссовского».
Сердце стучало глухо и тяжело.
Яна села за стол, опустив руки. Впервые за долгое время она почувствовала не усталость, а страх. Тот самый, липкий, который подкрадывается незаметно и сжимает горло.
— Мам, я закончил, — радостно сообщил Матвей, заглянув на кухню.
Она вздрогнула и быстро улыбнулась.
— Молодец. Иди мой руки, сейчас ужинать будем.
Она встала, выключила плиту, механически разложила еду по тарелкам. Матвей ел с аппетитом, рассказывал про школу, про одноклассников, а Яна кивала, улыбалась, отвечала невпопад. Внутри все было натянуто, как струна.
Когда сын ушел в комнату, она снова взяла телефон. Пальцы дрожали. Она набрала номер отца еще раз.
— Пап… — голос предательски сорвался. — Я… я вспомнила кое-что. Ты можешь съездить в отель на Рокоссовского?
— Зачем? — тут же насторожился он.
Яна сглотнула.
— Мне… мне кажется, Никита там. Я сама не могу. Матвея не с кем оставить.
На другом конце линии снова наступила пауза. Но теперь она была другой, тяжелой, сосредоточенной.
— Хорошо, — сказал Андрей Владимирович. — Я разберусь.
Яна опустила телефон и закрыла глаза.
Андрей Владимирович хорошо знал это место. Настолько хорошо, что даже усмехнулся, когда Яна назвала адрес: отель на Рокоссовского. Неброское здание, без вывески с кричащими огнями, аккуратный вход, приличный фасад. Именно такие места и выбирают те, кто не хочет лишних глаз, но при этом рассчитывает на комфорт и анонимность.
Ехать туда ему действительно не нужно было. Судьба, а может, банальная житейская логика давно уже связала его с этим отелем. Администратором там работала Лида, дочь его давнего друга. Девчонку он знал с детства, еще с тех времен, когда она бегала во дворе с разбитыми коленками и громко смеялась. Сейчас Лидия была взрослой женщиной, серьезной, собранной, умевшей держать язык за зубами.
Андрей Владимирович не стал тянуть. Он набрал номер сразу, как только положил трубку после разговора с Яной.
— Лидусь, — сказал он без лишних предисловий. — Посмотри-ка, Белобородов Никита у вас номер не снимал?
Лида даже не стала спрашивать, зачем это ему.
— Андрей Владимирович, — ответила она после короткой паузы, — да мне и смотреть не надо. Этот мужчина с фифой только что оформился. Минут десять назад. Поднялись на четвертый этаж.
Слово «фифа» резануло слух. Андрей Владимирович медленно вздохнул.
— Ты уверена?
— Абсолютно. Он у нас уже засветился, — в голосе Лиды мелькнуло что-то похожее на неловкость. — И… тут есть один момент.
— Какой?
— У нас уже второй месяц в каждом номере камеры стоят, — сказала она тише. — Постояльцы, конечно, об этом не знают. Вещи стали пропадать, вот и пришлось…
Андрей Владимирович закрыл глаза. Внутри поднималась злость.
— Лидусь, — сказал он ровно. — Ты сможешь мне запись показать?
— Хотите, я вам завтра утром скину? — осторожно предложила она.
— Конечно, хочу.
Он положил телефон и некоторое время сидел неподвижно, глядя перед собой. В голове крутилась только одна мысль: как ты посмел. Не просто изменить, а предать его дочь, его доверие.
Желание прямо сейчас позвонить секретарше и приказать подготовить документы на увольнение Никиты было почти физическим. Андрей Владимирович даже потянулся к телефону, но остановился. Нет, сначала надо выяснить все до конца, без эмоций. Он привык решать вопросы не сгоряча.
Ночь прошла плохо. Он почти не спал. Впервые за много лет его мысли не занимали контракты, цифры, планы. Перед глазами стояла Яна, маленькая, серьезная девочка, которую он водил за руку в школу. Потом… взрослая, счастливая невеста. А сейчас уставшая женщина с потухшим взглядом, которая недавно сказала: «Мы почти не видим друг друга».
Утром Лида прислала запись.
Андрей Владимирович включил видео в своем кабинете, плотно закрыв дверь. Экран ожил. Вот Никита… знакомая походка, уверенность, даже некоторая важность. Рядом с ним яркая женщина, ухоженная, смеющаяся. Она что-то говорит, трогает его за руку, наклоняется ближе.
Андрей Владимирович не досмотрел. Его буквально трясло. Руки сжались в кулаки, челюсть свело. Он резко выключил видео и нажал кнопку вызова секретаря.
— Пригласи ко мне Белобородова. Немедленно.
Никита вошел в кабинет уверенно, почти расслабленно. Видимо, еще не знал, что именно его ждет. Он улыбнулся привычно, по-деловому.
— Андрей Владимирович, вызывали?
— Ты что творишь, подонок? — голос тестя был низким, глухим, но от этого еще страшнее.
Никита замер. Улыбка сползла с лица.
— Я… о чем вы?
— Ты позоришь не только мою дочь, — Андрей Владимирович встал, опершись руками о стол, — но и меня. Сейчас же собираешь шмотки и проваливаешь из моей компании и из жизни моей дочери.
Никита побледнел. Он понял: оправдания не помогут. Он попытался что-то сказать, но Андрей Владимирович поднял руку.
— Вон.
Никита вышел. Дверь закрылась.
Он ехал и думал только об одном: Яна еще ничего не знает. Значит, есть шанс. Нужно успеть. Нужно поговорить, объяснить, извиниться. Он был уверен, что Яна мягкая, она поймет. Всегда понимала.
Он поехал на работу к ней. У самого входа нос к носу столкнулся с Вероникой.
Она буквально бросилась ему на шею, не обращая внимания на людей вокруг.
— Никит, ты ко мне? Соскучился? — щебетала она. — Я уж подумала, может, нам просто начать жить вместе…
И в этот момент Яна стояла у окна второго этажа. Она подошла туда просто так: налить воды, перевести дух. И увидела все: объятия. Его руки. Ее улыбку. Все сложилось в одну страшно ясную картину.
В голове снова всплыло слово «курица». Но теперь оно больше не причиняло боли. Теперь оно стало последней точкой. Жирной.
Яна отвернулась от окна. Она знала: простить это она не сможет. Ни ради ребенка, ни ради привычки, ни ради прошлых лет. Потому что предательство — это не ошибка.