Иду по пустой улице Ханоя после ужина с друзьями. Город засыпает, поток мотобайков редеет, кафе закрываются.
И вдруг вижу: на углу, у самой дороги, старушка разжигает угли.
Бабушке на вид лет восемьдесят. Может, больше. Сидит на низкой табуретке, обмахивает жаровню самодельным веером из картона. Рядом — тесто в миске, железные щипцы, стопка уже готовых вафель.
Я остановился. Смотрю. Она даже не поднимает головы на меня, привычно переворачивает тесто, складывает вафли.
Спросил у неё по-вьетнамски: «Бабушка, сколько вам лет?»
Она улыбнулась беззубой улыбкой: «86».
«А во сколько начинаете?»
«В полночь. Каждую ночь».
Её зовут Ням.
Она печёт вафли с детства. Тогда это было ремесло, которому учили в семье. Сейчас это то, что держит её на плаву.
Каждая вафля стоит 5 000 донгов. Это 20 рублей.
За ночь она продаёт около 50 штук. Это 1 000 рублей. На эти деньги она живёт: снимает угол в комнате, покупает рис, овощи, оплачивает лекарства.
Государственной пенсии у неё нет.
Кстати, это не исключение. Это норма.
Во Вьетнаме пенсии получают только те, кто официально работал — в госсекторе, на заводах, в армии.
Все остальные — уличные торговцы, ремесленники, рыбаки, фермеры — не получают ничего. Или получают символические 500-700 тысяч донгов (2-3 тысячи рублей) в месяц.
На эти деньги не проживёшь.
Дети помогают, если могут. Но если у них свои семьи, свои проблемы, своя ипотека, то и помочь нечем.
Значит, идёшь и работаешь сам.
В 70 лет. В 80. В 86.
Я купил у неё вафлю. Тёплая, хрустящая, с кунжутом. Вкусная, честно.
Спросил: «Бабушка, а почему не отдохнёте? Дети не помогают?»
Она покачала головой: «Дети далеко. У них своя жизнь. Да и если я остановлюсь — умру быстрее».
Я не сразу понял, что она имела в виду.
Потом она объяснила.
Работа даёт ритм. Даёт смысл. Даёт ощущение, что ты ещё нужен миру. Что твои руки ещё что-то делают. Что завтра будет причина встать.
Для неё вафли это не просто заработок. Это сама жизнь.
Каждую ночь она знает: в полночь — разжечь угли, в час — первая партия, к трём — уже очередь из ночных таксистов и рабочих. К утру — стопка готовых вафель, и карманы с мятыми купюрами.
Люди останавливаются. Покупают. Благодарят. Говорят: «Ба ơi, ngon lắm!» (Бабушка, очень вкусно!)
Она не просто продаёт вафли.
Она живёт.
Это не романтика.
Это жестокая реальность.
86 лет. Ночная работа. Жар от углей бьёт в лицо, дым ест глаза, спина болит и руки трясутся.
В развитой стране она бы сидела дома, получала нормальную пенсию, нянчила правнуков, гуляла в парке.
Здесь она стоит на улице до рассвета, потому что альтернативы нет.
И таких, как она — миллионы. По всему Вьетнаму. По всей Юго-Восточной Азии. По всему миру.
Старики продают цветы на светофорах. Моют посуду в кафе за 100 рублей смену. Таскают тяжёлые сумки на рынках. Собирают бутылки по ночам.
Не для «активного долголетия». Не для хобби.
Чтобы не умереть с голоду.
Я прохожу мимо бабушки Ням каждую неделю.
Иногда покупаю вафлю. Иногда просто машу рукой, она машет в ответ.
Она всегда там. В полночь. С углями и тестом.
Сколько она ещё продержится? Год? Два? Пять?
Не знаю.
Но каждый раз, когда кто-то покупает у неё вафлю за 20 рублей — он покупает не просто еду.
Он покупает ей ещё один день. Ещё одну ночь. Ещё одну причину разжечь угли завтра.
Да что уж говорить.
Мир устроен так, что в одних странах 86-летние бабушки играют в гольф.
А в других — стоят над жаровней до рассвета.
И это несправедливо. Но это как есть.
А пока она там, на углу, со своими вафлями и беззубой улыбкой — жизнь продолжается.
Её жизнь.
Кстати, у меня есть группа ВК «Я люблю Вьетнам» — там иногда появляются интересные заметки.