Седьмое января встретило меня не колокольным звоном, а тошнотворным запахом дешевого одеколона, которым мой муж Вадим пытался замаскировать трехдневный перегар. Я стояла у раковины в старом халате, пытаясь отскрести присохший жир от противня, когда на кухню вплыла свекровь, Зинаида Петровна. Она поправила на плечах пуховый платок, сложила руки на животе и выдала то, от чего у меня потемнело в глазах.
— Наташа, ты Бога-то не гневи, сегодня Рождество! В такой великий день делиться надо, душу очищать. Мы тут с Вадиком посовещались и решили: квартиру ту, что тебе от отца по наследству прилетела, ты Павлику отпишешь. По-христиански это, Наташ. У Павлика сейчас полоса черная, долги, а у тебя и так эта квартира есть, и работа. Ему нужнее, он же брат родной твоему мужу. Давай, не жадничай, подписывай бумаги, я уже и нотариуса знакомого на завтра прикормила.
Я медленно повернулась, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.
— Что вы решили, Зинаида Петровна? Квартиру моего отца — вашему младшему сыну-игроману? Который последний раз работал в прошлом десятилетии?
— Ты чё на мать орешь? — из комнаты высунулся Вадим. Он был в растянутых трениках с пузырями на коленях и грязной майке. — Мать дело говорит. Тебе одной столько жилья за глаза, а у Пашки девка забеременела, им гнездо нужно. Ты вечно как крыса на сундуке сидишь, копейки свои считаешь. Завязывай эти хаханьки, Натаха, пиши дарственную, кабы хуже не было. Семья — это святое, а ты у нас какая-то неродная получаешься, раз за метры дрожишь.
Я оглядела свою кухню. Шло седьмое января. Праздники превратились для меня в каторгу. Пока Вадим «отдыхал от поисков себя», лежа на диване с приставкой, я впахивала. На столе высилась гора грязной посуды, в хрустальной вазе кис засохший оливье, по всему линолеуму были рассыпаны крошки и обрывки мишуры. В воздухе висел тяжелый дух: мандариновая кожура вперемешку с сигаретным дымом — Вадик опять курил в форточку, наплевав на мои просьбы.
Я платила за этот праздник. Я покупала этот коньяк, который он сейчас допивал прямо из горла. Я тянула на себе ипотеку за нашу общую квартиру, пока Вадим «искал инвесторов» для своих мифических проектов.
— Вадик, ты хоть палец о палец ударил за эти каникулы? — я вытерла мокрые руки о халат. — Ты посуду хоть раз помыл? Или, может, Павлику твоему напомнить, кто его долги в прошлом году закрывал?
— Ой, началась старая песня! — свекровь присела к столу, по-хозяйски отодвинув мою чашку. — Ты, Наташа, баба черствая. Никакого в тебе смирения. Мы тебе добро делаем, от греха алчности спасаем. А ты про посуду какую-то... Тьфу! Кабы знала, что ты такая меркантильная, не позволила бы сыночку на тебе жениться.
Точка кипения наступила внезапно. В дверь позвонили, и в прихожую, не разуваясь, ввалился Павлик со своей новой пассией — девицей в безвкусной шубе и с наглыми глазами.
— О, здорово, родственники! — Павлик по-хозяйски прошел в гостиную, таща за собой шлейф уличной грязи прямо на мой светлый ковер. — Ну чё, Натаха, когда ключи отдашь? Мы уже мебель присмотрели. Мамка сказала, ты сегодня добрая, в честь праздника-то.
Девица подошла к моему стеллажу с коллекционным фарфором — это была единственная память о маме.
— Ой, какие пыльные пылесборники, — хмыкнула она и небрежно отодвинула статуэтку балерины. Фарфор качнулся и с сухим звоном разлетелся об пол на мелкие осколки.
— Упс, — девица даже не обернулась. — Всё равно старье, выкинуть надо. Паш, тут спальня маловата, надо будет стену снести.
Вадим заржал, хлопая брата по плечу. Свекровь довольно кивала. А у меня внутри словно плотину прорвало. Больше не было усталости. Была только ясная, звенящая пустота.
— Встали. Все. И пошли вон, — сказала я тихо, но так, что телевизор, бубнивший на фоне, перестал существовать.
— Чё? — Вадим обернулся, его улыбка сползла. — Ты чё вякнула, Наташ? Ты берега не попутала?
— Я сказала: пошли вон из моей квартиры. Все четверо. Павлик, девицу свою под локоть — и на выход. Зинаида Петровна, шубу накидывайте, Рождество в церкви встречать будете. А ты, Вадюша... — я подошла к нему вплотную, и он невольно отшатнулся от моего взгляда. — Ты едешь к маме. Прямо сейчас. В своих любимых дырявых носках.
— Да ты чё, офонарела! — закричал Вадим, пытаясь схватить меня за руку. — Это мой дом! Я тут прописан!
— Ты здесь никто, — я выдернула из тумбочки папку с документами, которую приготовила еще в декабре, кабы знала, что до этого дойдет. — Вот свидетельство о праве собственности. Квартира куплена мной до брака. А вот — твой иск о выселении, который я подала неделю назад. И решение уже есть, Вадик. Ты здесь никто.
Я кинулась в спальню. Схватила огромный мешок для мусора и начала со свистом сбрасывать туда всё, что попадалось под руку: его вонючие футболки, грязные джинсы, зарядки, приставку.
— Ты чё творишь, дура! — визжала свекровь, пытаясь преградить мне путь. — Рождество же! По-христиански надо!
— По-христиански — это не воровать, Зинаида Петровна! — я вытолкнула мешок в коридор. — И не желать дома ближнего своего!
Я распахнула входную дверь. Холодный подъездный воздух ворвался в душную, пропахшую враньем квартиру.
— Павлик, руки в ноги и за дверь! — я толкнула брата мужа в плечо. — Или я сейчас нажимаю кнопку охраны. У меня договор с ЧОПом, они через три минуты тут будут, и поверь, они не будут спрашивать про Рождество. Они просто вышвырнут вас в сугроб.
— Наташа, ты об этом пожалеешь! — Вадим пытался натянуть куртку на одну руку, пока я выставляла его чемоданы за порог. — Ты одна останешься, кошка старая! Кому ты нужна в сорок пять!
— Кому угодно, кроме вас, паразитов!
Я схватила ботинки свекрови и просто выставила их в общий тамбур. Следом полетел мешок с вещами мужа.
— Ключи на стол! — приказала я.
Вадим, видя мою решимость и два кулака из-за спины прибывших (я вызвала их заранее по СМС), нехотя бросил связку. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в подъезде эхом разлетелось. Три оборота замка. Цепочка.
Тишина.
Она наступила мгновенно. Из-за двери еще доносились маты Вадима, визг свекрови про «антихриста в юбке» и нытье Павлика, но для меня это был просто шум ветра.
Я прошла на кухню. Первым делом я открыла окно настежь. Морозный воздух ворвался внутрь, выметая вонь дешевого одеколона, застарелого табака и гнилых мандаринов. Я взяла ту самую хрустальную вазу с оливье и, не глядя, вывалила всё содержимое в мусорный бак. Туда же отправились грязные тарелки, недопитый коньяк и забытые носки мужа.
Я вымыла пол. Тщательно, с хлоркой, смывая следы грязных ботинок Павлика. Протерла стол до скрипа. Выкинула всю мишуру.
Через два часа квартира преобразилась. Она стала моей. Снова. Чистой, прохладной и свободной.
Я разделась, приняла горячий душ, смывая с себя всё это липкое «семейное счастье». Надела свежую пижаму. Заварила себе крепкий чай с чабрецом и лимоном. Достала коробку хороших конфет, которую прятала от вечно голодного Вадима.
Я села на подоконник, глядя на мерцающие огни города. В груди больше не было боли. Было только огромное, звенящее чувство облегчения. Я больше не должна была никого кормить, ни за кем убирать и ни перед кем оправдываться за свои же деньги.
Я взяла телефон и одним движением заблокировала всю их свору: Вадима, Зинаиду, Павлика. Удалить. Стереть.
— С Рождеством меня, — тихо сказала я, делая глоток ароматного чая.
Это было самое лучшее Рождество в моей жизни. Рождество моей свободы.
Больше разборов таких манипуляций и инструкций, как защитить свою психику, я даю в своем закрытом сообществе. Переходите в мой Телеграм-канал: Виталий Гарский