Глубокая осенняя ночь, непроглядная и тихая, опустилась на деревню Простоквашино, поглотив знакомые очертания домов и деревьев. В здании отделения «Почты России», которое служило и работой, и жильем почтмейстеру Игорю Ивановичу Печкину, на втором этаже наконец погас свет. Сам Печкин, плотно закутавшись в свое поношенное драповое пальто, вышел на крыльцо, шумно втянув носом колкий, холодный воздух, и зашагал по твердой, подмерзшей за день дороге. Он решил пройтись перед сном, чтобы проветрить голову, забитую цифрами квартального отчета по доставке пенсий и телеграмм. Его путь лежал мимо старого, покосившегося от времени указателя с облупившейся белой табличкой «Простоквашино». Возле этого столба он всегда сворачивал на тропинку, ведущую к его небольшому огороду за домом.
Именно здесь, у этого самого указателя, он и замер, как вкопанный, услышав странный, не ночной звук. Не шелест ветра в голых ветвях, а частое, сухое, яростное шуршание земли. Печкин инстинктивно прижался спиной к шершавой, холодной древесине столба, пахнущей сыростью и старой краской, и большим пальцем погасил экран своего смартфона. Затаив дыхание, он стал вглядываться в густую темноту небольшой рощицы, начинавшейся прямо за указателем. Луны почти не было, но редкий, тощий луч, пробившийся сквозь рваные ватные тучи, упал на поляну у подножия огромного корявого дуба. Этого скупого света хватило. В двадцати метрах от дороги, на четвереньках, копошилась знакомая коренастая фигура пса Шарика. Он не просто рыл землю – он делал это с лихорадочной, почти одержимой поспешностью. Его передние лапы работали как маленькие, неистовые экскаваторы, отбрасывая комья черной, холодной земли. Но самое странное было в его поведении. Он копал несколько секунд, затем резко замирал, его голова на тонкой шее вздергивалась, и он поводил мордой из стороны в сторону, вслушиваясь в ночную тишину, как самый настоящий конспиратор. Убедившись в кажущемся одиночестве, он наклонялся к свежей, еще пахнущей ямке, что-то из нее доставал, внимательно осматривал при скупом свете и снова закапывал, быстро и старательно разравнивая место лапами и носом, маскируя все следы своей деятельности. В голове Игоря Ивановича, годами воспитанной на строгих почтовых инструкциях и еженедельных криминальных сводках из районной газеты, мгновенно, как по волшебству, сложилась тревожная, неопровержимая мозаика. Вспомнилась старая, до сих пор бередившая душу история с простреленной фуражкой. Вспомнилось охотничье ружье Шарика, которое, хоть и старинное, но все же оружие. Вспомнились пугающие статьи о «закладчиках» и «наркокурьерах». Мысль созрела мгновенно и бесповоротно, с железной логикой служаки: преступник. Преступник закапывает улики. Или наркотики. Или оружие. Диверсия!
Сердце его забилось гулко и часто, кровь прилила к вискам. Рука, почти без участия сознания, полезла в глубокий карман пальто. Он достал смартфон в прочном силиконовом чехле, быстрым движением большого пальца разблокировал экран яркой картинкой с почтовым гербом и, скрывшись за широким, надежным столбом указателя, дрожащим пальцем набрал номер экстренной службы – 102. Он прислушивался к продолжающемуся шуршанию из рощи, боясь, что пес его услышит и скроется в ночи.
После второго гудка соединение установилось, и в трубке раздался ровный, профессионально-бесстрастный женский голос, в котором слышалась лишь легкая, накопленная за смену усталость:
— Дежурная часть ОМВД России по Нижегородской области. Старший лейтенант Сидорова. Что случилось?
Печкин вдохнул полной грудью ледяной, пахнущий прелью воздух, стараясь говорить четко, убедительно, но при этом как можно тише, почти шепотом, чтобы не спугнуть объект наблюдения.
— Алло? Алло? Это чрезвычайное происшествие! Соедините, пожалуйста, с оперативным дежурным, срочно!
— Я вас слушаю, — голос не дрогнул, оставаясь ледяным и ровным, как диктовка. — Назовите себя и точное местонахождение.
— Печкин! Игорь Иванович Печкин, старший почтмейстер, деревня Простоквашино! Сообщаю о подозрительных, потенциально противоправных действиях на территории населенного пункта! Объект — местный житель, пес по кличке Шарик! Он находится у старого дуба на въезде в деревню, прямо у дорожного указателя! Активно роет яму, что-то прячет, ведет себя крайне скрытно, постоянно оглядывается! У объекта в прошлом было зафиксировано наличие охотничьего огнестрельного оружия! Прошу немедленного выезда наряда для пресечения и проверки! Ситуация, считаю, требует незамедлительного реагирования!
В дежурной части районного отдела полиции, расположенной за тридцать километров от Простоквашино, царила ночная тишина, нарушаемая лишь мерным гулом серверных блоков и потрескиванием рации на столе. Старший лейтенант Сидорова, выслушав сообщение, медленно, устало перевела взгляд на сержанта Колесникова, который вел электронный журнал учета вызовов.
— Печкин, — произнесла она, ее голос оставался бесстрастным, как диктовка. — Уточните для протокола. Вы непосредственно наблюдаете при себе оружие, взрывчатые вещества, наркотические средства или предметы, их напоминающие?
— Он их закапывает! — прошептал Печкин с внезапным жаром, забыв о конспирации. — Прячет улики, закапывает в землю! Гражданин начальник, вы не понимаете, это же не обычное животное! Он разговаривает! И на двух ногах передвигается! Это аномалия! И в данный момент он явно, я в этом уверен, занят противозаконной деятельностью! Я как представитель «Почты России» не могу это игнорировать!
Сидорова прикрыла ладонью микрофон рации и тихо, с выражением глубокой, накопленной за годы усталости, сказала Колесникову:
— Ну вот, началось. Наш простоквашинский сигнальщик. И его личная, вечная головная боль — этот самый говорящий пес.
Сержант Колесников, не отрываясь от монитора, кивнул, листая электронную папку с условным грифом «Простоквашино. Нестандартные обращения».
— Третий вызов от него за этот квартал, товарищ старший лейтенант. Объект «Шарик» числится у нас на особом учете как «нестандартное лицо с неопределенным правовым статусом». Игнорировать обращения Печкина категорически не рекомендуется — он обладает завидным упорством и пишет жалобы во все мыслимые и немыслимые инстанции. Участковые с того сектора, Волков и Смирнов, после прошлого инцидента с «подозрительным биноклем» сами в приватной беседе изъявляли желание проверить этого пса более основательно — уточнить документы на охотничье оружие, если таковые имеются, установить личность по всем правилам. И, если представится случай, провести… разъяснительно-профилактическую работу. Чтобы отбить охоту бродить по ночам и пугать почтенную публику.
Сидорова вздохнула, потерла указательным пальцем переносицу под дужками очков и снова поднесла руку к микрофону.
— Печкин, ваше сообщение принято и зарегистрировано за номером 348/н. Оставайтесь на месте, соблюдайте дистанцию, не приближайтесь к объекту и не предпринимайте самостоятельных действий. Патрульный экипаж высылается к вам.
Она плавно, привычным движением переключила тумблер на рации, выходя на связь с патрульной службой.
— «Барс-15», Волков, «Центр». Прием.
Через несколько секунд в эфире раздался спокойный, слегка хрипловатый от ночного воздуха голос:
— «Центр», «Барс-15» на связи, Волков слушает.
— Волков, есть вызов. Координаты передаю на ваш бортовой терминал: въезд в деревню Простоквашино, у дорожного указателя. Заявитель — почтальон Печкин. Объект — пес Шарик. Подозревается в оборудовании тайника, закапывании подозрительных предметов. Объект, напоминаю, специфический, состоит на особом учете. Ваша задача: визуальный осмотр местности, краткий опрос заявителя для уточнения деталей. При установлении контакта с объектом — запрос и проверка документов, удостоверяющих личность и разрешающих хранение охотничьего оружия. И… проведите профилактическую беседу. Основательно. В рамках регламента, без превышений.
В динамике послышался короткий, понимающий выдох, почти неслышный смешок.
— Понял, «Центр». Печкин, Шарик, тайник у дуба. Осмотр, проверка, профилактика. Вызов принят, выдвигаемся.
Примерно через двадцать пять минут служебный автомобиль УАЗ «Патриот» цвета «мокрый асфальт», с выключенными проблесковыми маячками, чтобы не привлекать лишнего внимания в спящей деревне, плавно подкатил и остановился прямо у того самого белого указателя «Простоквашино». Из машины вышли двое полицейских. Старший лейтенант Волков — мужчина крепкого, плотного телосложения с проседью на висках и внимательным, уставшим взглядом опытного оперативника. И его напарник, лейтенант Смирнов, более молодой, подтянутый, с привычной, едва уловимой усмешкой в уголках губ. Они молча переглянулись в свете одинокой фары, освещавшей кусок дороги.
— Ну что, снова в гости к нашему местному блогеру-кладоискателю? — тихо, с легким сарказмом спросил Смирнов, поправляя сумку с аппаратурой на плече.
— Снова, — кивнул Волков, его лицо оставалось серьезным, деловым. — Действуем тихо. Сначала оценим обстановку глазами. Потом — по инструкции.
Они оставили машину у указателя и пешком, стараясь не шуметь сапогами по звонкой, замерзшей земле, двинулись в сторону рощицы. Пройдя буквально несколько метров от дороги, они практически сразу же, еще на подходе, увидели свою цель. Шарик, судя по всему, уже закончил свои «раскопки». Теперь он стоял у дуба спиной к ним, в самой что ни на есть естественной, но в контексте вызова — крайне компрометирующей позе, подняв заднюю лапу и справляя малую нужду.
-Ну хоть за мелкое хулиганство его оштрафовать можно ну если у него документы имеются какие-то. А не лапы усы и хвост... - ухмыльнулся один из полицейских
Волков и Смирнов, не сговариваясь, замерли, слившись с тенью деревьев. Легким, почти незаметным движением руки Волков дал сигнал: окружаем. Они разошлись в стороны и начали бесшумное, синхронное сближение с двух флангов, используя каждое дерево, каждый куст как прикрытие. Их движения были выверенными, отработанными, сапоги мягко ступали по влажному мху и прошлогодней листве, не издавая ни звука. Они подкрадывались, как на отработке навыков скрытного наблюдения, чему их учили еще в учебном центре. Когда до ничего не подозревающего пса оставалось не более трех-четырех шагов, Волков кивнул. Смирнов резко выпрямился во весь рост и громко, отрывисто, срывающимся на визг голосом скомандовал:
— Стоять! Полиция! Прекратить противоправные действия!
Реакция последовала мгновенная, неконтролируемая и абсолютно хаотичная. Шарик вздрогнул всем телом, словно его ударило током высокого напряжения. Он совершил резкий, нелепый разворот на месте и, инстинктивно встав на задние лапы, обрызгал светлую летнюю форму обоих полицейских струей мочи. В его широко раскрытых глазах, мелькнувших в темноте, отразилась сначала полная растерянность, а затем чистая, животная, всепоглощающая паника. Его сознание, перегруженное внезапностью и громкостью команды, на секунду отключилось. Остались только древние рефлексы. Он рванул с места, пустившись в бег. Но бежал он не на четырех лапах, а на двух, именно так, как умел ходить. Однако теперь это был не гордый, уверенный шаг разумного существа, а паническое, неуклюжее, стремительное мельтешение. Он семенил, широко расставляя задние лапы для жалкого подобия равновесия, его передние лапы беспомощно болтались в воздухе, а корпус сильно раскачивался из стороны в сторону. Он пробежал так метров десять, пятнадцать, спотыкаясь, хрипло повизгивая, направляясь не в глубь леса, а к просвету между деревьями, где виднелась грунтовая дорога.
Волков сорвался с места в погоню, его сапоги гулко зашлепали по грязи, нарушая ночную тишину.
— Стой именем закона! Прекратить бег! — его команда прозвучала жестко, властно, без тени игры, чисто по уставу.
Шарик не останавливался. Адреналин бил в его голову, заглушая все, даже страх. Он выбежал с обочины прямо на дорогу.
— Стоять! Полиция! В случае неповиновения будет открыт огонь на поражение! — рявкнул Волков уже на бегу, четко и громко, леденяще отчеканивая уставную формулировку, хотя его рука даже не потянулась к кобуре.
Эти леденящие душу слова — «огонь на поражение» — достигли сознания Шарика. Они пронзили его панику, как раскаленная, а затем обледеневшая игла. Он отчаянно, тонко взвизгнул, споткнулся о выступающий из земли корень старой березы, и, теряя равновесие, полетел вперед, прямо на проезжую часть. В этот самый момент со стороны деревни, нарушая ночную тишину, показались фары старенького легкового автомобиля. Водитель, видимо, местный житель, возвращавшийся поздно с работы или из гостей, не ожидал встретить на пустой ночной дороге мельтешащую на двух лапах темную фигуру. Он резко, до скрежета, ударил по тормозам, но было уже поздно. Правое переднее колесо легковушки с мягким, но отчетливым, кошмарным хрустом наехало на кончик вытянутой задней лапы Шарика.
Раздался новый, уже от дикой боли, душераздирающий визг, переходящий в человеческий стон. Автомобиль дернулся и замер. Шарик, схватившись за поврежденную, пронзенной болью лапу, беспомощно завопил, катаясь по пыльной, холодной дороге. Дверь машины распахнулась, и оттуда выскочил бледный, как полотно, трясущимися руками мужчина лет сорока. Увидев лежащее на дороге существо, явно пса, но воющего человеческим голосом «ой, лапа, моя лапа, как же больно!», а затем и двух полицейских, бегущих к месту происшествия с дубинками наготове, водитель издал странный, захлебывающийся звук, будто ему перехватило горло. Его глаза закатились, и он, не выдержав шока, чувства вины и общего абсурда ситуации, медленно, как в замедленной съемке, осел на землю, потеряв сознание.
Волков и Смирнов, подбежав, оказались в центре сюрреалистической картины: на дороге скулит и держится за лапу пес, рядом — тело водителя в глубоком обмороке, а чуть поодаль стоит его машина с работающим двигателем и включенными фарами, освещающими эту сцену.
— Черт побери! — выругался сквозь зубы Смирнов, мгновенно наклоняясь к водителю, чтобы проверить пульс и дыхание.
Волков же присел рядом с Шариком. Боль от травмы на секунду пересилила панику пса. Он лежал, на спине, тихо, надрывно поскуливая, слезы текли по его шерсти, смешиваясь с грязью и пылью.
— Тихо. Где болит? Лапу покажи, — строго, но уже без прежней агрессии, сказал Волков.
— Заднюю… наехали… ой-ой-ой… — Шарик попытался разжать лапы, чтобы показать, но от прикосновения и движения снова взвизгнул.
Волков, сохраняя спокойствие, достал рацию.
— «Центр», «Барс-15». Прием.
Почти мгновенно в эфире отозвались:
— «Барс-15», «Центр», слушаю.
— «Центр», на месте вызова ДТП с участием пешехода… — он на секунду запнулся, глядя на Шарика, — объекта проверки. Травма задней конечности у объекта. Также на месте водитель транспортного средства, без сознания, вероятно, шок. Требуется две кареты «Скорой помощи». Повторяю, две «Скорых».
— Понял, «Барс-15». Две кареты «Скорой помощи». Высылаем. Уточните состояние пострадавших.
— Водитель без сознания, пульс на сонной артерии есть, дыхание ровное. Видимых серьезных травм нет. У объекта — травма задней конечности, видимо, сильный ушиб или вывих, открытых переломов нет. Оба находятся на месте, первую помощь оказываем.
— Принято. Оказывайте помощь. «Скорая» в пути. Ждите.
Пока они ждали медиков, Смирнов, используя навыки и автомобильную аптечку, привел водителя в чувство, дав ему понюхать нашатырный спирт. Тот, придя в себя, сидел на земле, трясясь и бормоча бессвязные извинения: «Я не видел… он выскочил… он же на двух ногах… я не хотел…». Волков тем временем, осторожно, без резких движений, осматривал лапу Шарика. Перелома, к счастью, не было, но место ушиба быстро распухало, и сустав выглядел неестественно вывернутым — явный вывих.
И вдруг Шарик, превозмогая волны тошнотворной боли, приподнял голову и, прислушиваясь к чему-то вдалеке, прошептал:
— Слушайте… стойте… я же… я слышу…
— Что ты слышишь? Концентрируйся, — сказал Волков, продолжая осмотр.
— Из-за дальнего амбара… за полем, на старой ферме… лай. Я ведь… я знаю и собачий язык, в некоторой степени… — Он замолчал, напрягая слух. Ветер донес отдаленные, прерывистые звуки. — Они не просто лают. Они зовут на помощь… или кого-то зовут… — Он снова затих, и лицо его вытянулось от концентрации. — Опять! Слышите? Четче теперь!
Все трое — оба полицейских и пришедший в себя водитель — замерли, прислушиваясь. Из темноты, со стороны заброшенной фермы на краю поля, действительно донесся лай. Но это был не хаотичный, испуганный или агрессивный лай. Это были четкие, выверенные звуковые посылы: три коротких, три длинных, три коротких. Пауза. И снова: три коротких, три длинных, три коротких.
— SOS, — тихо, но очень четко произнес Смирнов, поднимаясь во весь рост. — Морзянка. Кто-то, кто знает азбуку, подает сигнал бедствия. И это точно не человек.
Волков медленно встал, его лицо стало собранным и решительным.
— Ситуация меняется. Смирнов, ты остаешься здесь, ждешь «Скорую», сопровождаешь Шарика в больницу, оформляешь ДТП с водителем. Я еду проверять этот амбар. По рации на связи. Если что — немедленно вызывай подкрепление.
— Старший, одному? Там неизвестно что, — нахмурился Смирнов, кивая в сторону темного поля.
— По рации на связи, — повторил Волков. — Если через пятнадцать минут не выйду на связь — вызывай СОБР и «тревожную группу». — Он решительным движением достал из кобуры табельный пистолет Макарова, быстрым, привычным движением отвел затвор, проверяя наличие патрона в патроннике, и, кивнув напарнику, быстрым, спортивным шагом направился к своему УАЗу.
В это время, разрезая ночную тишину сиренами, подъехали две кареты «Скорой помощи». Из машин вышли медики — двое мужчин и одна женщина, все в синих рабочих брюках и куртках такого же цвета с яркими оранжевыми полосами и красными крестами на спине и груди. Увидев пациентов, они на секунду замерли в недоумении. Картина была нетипичной: мужчина в шоке на земле и… пес, лежащий на дороге с явно человеческой мимикой боли на морде, издающий стоны.
— Э-э-э… что тут у нас? — начал старший из фельдшеров, подходя к Смирнову.
— ДТП, — четко доложил Смирнов, отходя от водителя, который уже мог сидеть самостоятельно. — Пострадавший номер один — водитель, шок, видимых травм нет, нуждается в осмотре и, вероятно, седации. Пострадавший номер два — вот… объект, — он кивнул на Шарика. — Травма задней конечности, предположительно вывих, сильный ушиб. Объект специфический, разговаривает. Действуйте по протоколу оказания первой помощи.
Медики, переглянувшись, с профессиональным, хотя и потрясенным видом, принялись за работу. Они аккуратно, с осторожностью, наложили Шарику на поврежденную лапу импровизированную шину из подручных материалов, чтобы зафиксировать сустав. Пес, стиснув зубы от боли, сквозь слезы прошептал обращавшемуся с ним фельдшеру но больше его обращение было направлено полицейскому
— Простите… за беспокойство… я, вообще-то, в туалет хожу нормальный, человеческий… септик забит временно… я забыл, дурак… а вы из-за меня… Тут мало где в туалет нормально сходишь...
— Не разговаривайте, пожалуйста, сохраняйте силы, — автоматически, по привычке, сказал фельдшер, а затем покраснел, осознав абсурдность сказанного разумному псу. Шарика бережно погрузили на носилки и увезли в районную больницу думая как на это отреагируют врачи, сопровождал его Смирнов. Вторую карету занял водитель.
Тем временем Волков на своем УАЗе, уже с включенными проблесковыми маячками, но без сирены, подъехал к краю поля, за которым виднелись темные, зловещие силуэты заброшенных строений старой фермы. Он оставил машину на обочине и пошел пешком, пистолет в опущенной, но готовой к мгновенному подъему руке. Лай, теперь отчетливый и настойчивый, вел его, как маяк. На подходе к полуразрушенному, покосившемуся амбару с провалившейся крышей он увидел на влажной, холодной земле свежие следы — несколько пар собачьих лап разного размера, а рядом — лужицы мочи и кучки экскрементов. Запах был резким, специфически-животным, смешанным с запахом гнили и прелой соломы. Волков подошел к едва приоткрытой, скрипучей двери амбара, прислушался. Изнутри доносилось тяжелое, прерывистое дыхание и тот самый лай, теперь более тихий, но все такой же четкий и настойчивый: три коротких, три длинных, три коротких… Он резко, ногой распахнул дверь, ворвался внутрь и, направив луч мощного тактического фонаря и ствол пистолета вперед, громко, властно скомандовал:
— Это полиция! Всем лежать! Мордой в пол!
Луч света выхватил из кромешной темноты троих собак. Это были далматинцы. Один —(Патч) щенок-далматинец с пятнами на теле и пятном на глазу. Второй — на его спине выделялось одно-единственное, идеальной формы черное пятно, напоминающее подкову (Лаки). Третий — щенок, с тремя лапами; его передняя правая лапа отсутствовала, на ее месте было лишь гладкая, покрытая белой шерстью пространство (Трипод). Увидев ворвавшегося человека с оружием и ослепительным светом, они не зарычали и не бросились в атаку. Далматинец с пятном-подковой, Лаки, приподнял голову и хрипло, но совершенно внятно и по-человечески произнес:
— Не стреляйте. Пожалуйста. Мы… мы звали на помощь. Нас закрыли здесь… не можем сами выбраться. Мы слабые. Помогите.
Волков медленно опустил пистолет. Картина была ясна. Говорящие далматинцы. Явно не местные, попали в беду.
— Вставать можете, — сказал он, убирая оружие в кобуру. — Кто вы? Что здесь случилось?
— Мы… нас похитили, — ответил Пэтч, крупный далматинец, с трудом поднимаясь на дрожащие лапы. — Еле сбежали вот и зашли сюда от дождя, а дверь захлопнуло ветром. Защелка старая, мы ее снаружи не открываем. А Триподу… — он кивнул на трехлапого щенка, — тяжело. Мы пытались сигналить… как люди… SOS.
— Понятно, — кивнул Волков. — Следуйте за мной. Отвезу вас к врачу, осмотрят.
Он помог подняться щенку Триподу, тому было труднее всего из-за отсутствия лапы. Остальные пошли сами, с видимым облегчением. Волков отвез их в ту же районную больницу. Дежурный врач, уже немного оправившийся после культурного шока от Шарика, лишь бессильно вздохнул и провел рукой по лицу, увидев новых пациентов, вышедших из полицейского УАЗа. Всех троих — Патча, Лаки и Трипода — осмотрели. Ничего критичного: сильное истощение, легкое обезвоживание у всех, у Трипода — усталость от передвижения на трех лапах. Но в целом жизни ничего не угрожало. Их, после некоторых раздумий, положили в одну палату с Шариком, которому уже вправили вывих, обработали ушиб и наложили тугую фиксирующую повязку.
Палата на несколько часов превратилась в место невероятного, почти фантастического скопления: разумный пес Шарик лежал на одной больничной койке с перебинтованной лапой, а на соседних койках устроились трое говорящих далматинцев-странников. Они тихо, чтобы не мешать персоналу, переговаривались. Шарик, все еще пребывающий в шоке от всего произошедшего, но уже меньше от стыда и больше от общего сюрреализма ситуации, смущенно извинялся перед новыми знакомыми.
— Простите, ребята… это все из-за моей глупости… если бы не я, вас бы так резко не нашли… — бормотал он.
— Да брось ты, — хрипло, но добродушно сказал Лаки, поворачиваясь так, что на его спине четко виднелось пятно в форме подковы. — Мы бы еще неделю в том сарае просидели. У Трипода сил уже почти не оставалось. Спасибо твоим… полицейским. Хоть и напугали сначала изрядно... Я чуть сам не описался ну и резкие действия у местной полиции...
Поздней ночью, после всех необходимых медицинских процедур и оформления бумаг, всю четверку — Шарика и троих далматинцев — на том же полицейском УАЗе, но уже в более спокойной обстановке, отвезли в районный отдел полиции. Сажать их в общую камеру временного содержания с людьми никто не решился. Для них выделили пустую служебную комнату побольше — бывший кабинет для инструктажей и занятий, где на пол для относительного комфорта постелили старые спортивные матрасы. Дверь закрыли, но не на замок, оставив ее просто прикрытой. Бежать им всё равно некуда да и по всему отделению полиции камеры.
Шарик, устроившись на матрасе рядом с новыми знакомыми — Патчем, Лаки и Триподом, — наконец-то выдохнул, почувствовав странное, неожиданное облегчение. Его лапа ныла тупой, навязчивой болью, в голове стоял гул от пережитого кошмара. Он думал о Матроскине, о дяде Федоре, о позорной прямой трансляции, которая, наверное, все еще шла в его блоге, если телефон не разрядился. Но теперь эти мысли смешивались с другими, новыми: о невероятной, случайной встрече, о таких же, как он, но странствующих далматинцах, подававших сигнал бедствия азбукой Морзе, о полицейском Волкове, который, вместо того чтобы просто арестовать или проигнорировать, помог. Мир за пределами Простоквашино оказался гораздо сложнее, страшнее, но и добрее, чем ему казалось еще вчера. Лежа на жестком матрасе в полицейском кабинете, под мерное, успокаивающее дыхание спящих рядом новых друзей, разумный пес Шарик долго не мог уснуть, глядя в потолок с трещинами. Его день, начавшийся как самый обычный, превратился в череду нелепых, глупых, пугающих и в итоге неожиданно светлых событий, которые, однако, закончились помощью тем, кто был в еще большей беде. Все было очень серьезно, очень больно, очень странно и… не до конца безнадежно. Завтра предстояли долгие объяснения, звонки дяде Федору, выяснения с документами и, возможно, суд. Но сейчас, в тишине ночного отдела, он чувствовал не только стыд и боль, но и какое-то новое, непонятное пока, хрупкое спокойствие. Он закрыл глаза. Где-то совсем рядом мирно посапывал трехлапый щенок Трипод, а на спине далматинца Лаки, в свете уличного фонаря, падавшего в окно, четко вырисовывалось темное пятно в форме подковы — символ удачи, который, как теперь казалось Шарику, все-таки сработал.