— Ты выгнала моего племянника! Он просто играл в приставку! Подумаешь, всю ночь орал! Это же ребенок! Ты опозорила меня перед сестрой! Собирай манатки, ты едешь к своей маме, а племянник возвращается доигрывать уровень!
Валерий не говорил, он выплевывал слова вместе с брызгами слюны, стоя в дверном проеме кухни. Его лицо, обычно спокойное и даже флегматичное, сейчас напоминало перезрелый помидор, готовый лопнуть от внутреннего давления. На нем были лишь растянутые домашние штаны, а голый торс тяжело вздымался, словно он только что пробежал марафон.
Татьяна медленно опустила чашку с кофе на стол. Керамика глухо стукнула о дерево. Её руки дрожали — не от страха, а от чудовищного недосыпа и лошадиной дозы кофеина, влитого в организм за последние полчаса. Она подняла на мужа воспаленные глаза, под которыми залегли темные, почти фиолетовые круги.
— Валера, твоему «ребенку» двадцатый год пошел, — её голос был хриплым, как наждачная бумага. — У этого ребенка щетина гуще, чем у тебя, и размер ноги сорок пятый. И этот ребенок в три часа ночи орал «Сдохни, тварь!» так, что у соседей собака начала выть.
— И что?! — взревел Валерий, делая шаг вперед и нависая над столом. Он ударил ладонью по столешнице, заставив ложку в сахарнице подпрыгнуть. — Парень стресс снимает! У него сессия на носу! Ему расслабиться надо, а ты, как надзиратель в тюрьме! «Тише, тише»! Да он у меня в гостях! В моем доме! А ты взяла и выставила его за дверь, как щенка шелудивого!
— Я не выставляла его как щенка, — Татьяна потерла виски, чувствуя, как в голове пульсирует тупая, сверлящая боль. — Я зашла в гостиную в пять утра. В пятый раз за ночь, Валера. Попросила выключить звук или надеть наушники. Знаешь, что он мне сказал? «Тетя Тань, не душните, тут катка потная». И снова начал орать матом в микрофон. Я просто выдернула шнур из розетки, дала ему его рюкзак и сказала, что гостиница закрыта.
Валерий задохнулся от возмущения. Он схватился за голову, словно услышал весть о национальной трагедии.
— Ты выдернула шнур... — прошептал он с суеверным ужасом. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Он, может, всю ночь этот уровень проходил! Он старался! А ты обесценила его труд! Ты просто взяла и плюнула ему в душу!
— Труд? — Татьяна истерически хохотнула, откидываясь на спинку стула. — Труд — это то, чем я пытаюсь заниматься уже неделю. У меня годовой отчет, Валера. Цифры, таблицы, аналитика. Если я сдам лажу, меня уволят. А твой Никита две недели живет на диване, жрет чипсы, крошит их прямо в складки обивки и превращает квартиру в свинарник. Ты заходил в зал? Там дышать нечем! Смесь пота, энергетиков и каких-то сухариков с хреном.
— Не смей говорить про него в таком тоне! — Валерий ткнул в неё пальцем, его ногти были обгрызены — привычка, появляющаяся в моменты нервного срыва. — Он — моя кровь! Сын моей сестры! У них дома ремонт, парню жить негде, а ты кусок хлеба и угол пожалела? Я думал, ты нормальная баба, а ты эгоистка махровая. Только о своем отчете и думаешь. А о том, что у парня травма теперь психологическая, ты подумала?
Он резко развернулся и вылетел из кухни, направляясь в ту самую гостиную, ставшую яблоком раздора. Татьяна слышала, как он ходит там, спотыкаясь о разбросанные вещи. Через секунду он вернулся, держа в руках геймпад. Пластик был жирным от чипсов, но Валерий держал его бережно, как святыню.
— Смотри! — он сунул контроллер ей под нос. — Вот, лежит! Брошенный! Как сирота! Ты даже не дала ему сохраниться, стерва! Я звонил Ирке, сестре. Она в шоке. Никита приехал к ней злой, невыспавшийся, сказал, что ты на него орала и чуть ли не пинками гнала.
— Я не орала, — тихо, но твердо сказала Татьяна. Она чувствовала, как внутри закипает холодная ярость, вытесняя усталость. — Я говорила шепотом, чтобы тебя, идиота, не разбудить. Ты же спал в спальне с берушами, тебе хорошо было. А я в кабинете пыталась работать под аккомпанемент взрывов и мата.
— Мог бы и меня разбудить! — парировал Валерий, совершенно не слыша абсурдности своих претензий. — Мы бы с ним договорились! По-мужски! А ты полезла не в свое дело. Ты здесь кто? Ты жена! Твоя задача — создавать уют, чтобы моим гостям было хорошо. А ты устроила концлагерь. «Не шуми», «убери за собой», «смой в унитазе». Ты его зашпыняла!
Валерий швырнул геймпад на диванчик кухонного уголка. Устройство спружинило о мягкую обивку.
— Короче так, — он упер руки в бока, принимая позу хозяина жизни. — Я этот беспредел терпеть не намерен. Ты сейчас звонишь Никите. И извиняешься. Говоришь, что у тебя ПМС, магнитные бури, помутнение рассудка — мне плевать, что ты придумаешь. И зовешь его обратно. Прямо сейчас. Я поеду за ним через час, и чтобы к нашему приезду на столе был нормальный обед, а не эти твои полуфабрикаты из микроволновки. Парень растет, ему белок нужен.
Татьяна смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Две недели назад это был её Валера, с которым они планировали отпуск. Теперь это был фанатичный защитник клана, готовый перегрызть горло за право племянника портить воздух в их гостиной.
— Я никуда звонить не буду, — отчеканила она, поднимаясь со стула. Ноги затекли, но она заставила себя выпрямиться. — И готовить я не буду. У меня дедлайн через три часа. Мне нужно закончить работу, которую я не могла сделать из-за твоего драгоценного родственника. Если тебе так нужен Никита — живи с ним сам. Хоть в одной кровати спите.
— Ах, работа... — протянул Валерий зловеще, и в его глазах блеснул нехороший огонек. — Работа тебе, значит, важнее семьи? Важнее меня? Важнее того, что я прошу? Ты ставишь свои экселевские таблички выше родственных связей?
Он медленно двинулся на неё, заставляя Татьяну отступить к окну. В его позе читалась угроза — не физической расправы, но чего-то разрушительного, непоправимого.
— Ты не понимаешь по-хорошему, Таня. Ты думаешь, ты тут самая умная с высшим образованием? Думаешь, раз ты деньги в дом носишь, то можешь моих гостей как собак гонять? Нет. Не выйдет. Я тебе покажу, что бывает, когда плюют на мои просьбы.
Он резко развернулся на пятках и быстрым шагом направился в сторону маленькой комнаты, которую они гордо называли кабинетом. Там, на столе, стоял открытый ноутбук Татьяны — единственный источник её дохода и единственная причина, по которой она терпела этот ад последние две недели.
— Валера, не смей! — крикнула она, бросаясь следом, но он был быстрее. Дверь кабинета распахнулась от удара ноги, ударившись о стену с грохотом выстрела.
Валерий стоял над столом, и его тень падала на светящийся экран, перечеркивая сложные диаграммы и ряды цифр, над которыми Татьяна корпела последние трое суток. В этой маленькой комнате пахло нагретым пластиком и остывшим кофе — запахом её бессонницы и каторжного труда.
— Вот, значит, твой идол? — тихо спросил он, и от этой тишины у Татьяны похолодело внутри. — Вот ради этого ты выставила живого человека на улицу? Ради светящихся пикселей?
Татьяна замерла в дверях. Она видела спину мужа, видела, как напряглись мышцы под его кожей, как вздулись вены на опущенных руках. Ей нужно было всего лишь сделать шаг, схватить ноутбук и прижать к груди, спасти месяцы работы. Но ноги словно приросли к полу. Инстинкт самосохранения вопил, что сейчас лучше не делать резких движений.
— Валера, отойди от стола, — её голос звучал ровно, но это было спокойствие натянутой струны перед разрывом. — Это рабочий ноутбук. Там вся база данных. Там отчетность, которую ждут в Москве. Если с ним что-то случится, я не просто потеряю премию. Меня уничтожат как специалиста.
— Как специалиста? — Валерий медленно повернул голову. Его глаза были пустыми, стеклянными, в них не было ни любви, ни понимания, только тупая, непробиваемая уверенность в своей правоте. — А как женщина ты уже уничтожена, Таня. Ты — пустышка. Ты променяла семью на карьеру. Ты выбрала служить этому железному ящику, а не помогать ближнему. Никита хотел всего лишь внимания, хотел тепла. А ты сидела здесь, уткнувшись в экран, и шипела на него, чтобы он не мешал тебе зарабатывать свои бумажки.
Он протянул руку и коснулся крышки ноутбука. Пальцы оставили жирный след на матовой поверхности.
— Не трогай! — взвизгнула Татьяна, бросаясь вперед, забыв об осторожности.
Это стало спусковым крючком. Валерий перехватил её движение с пугающей скоростью. Он выставил локоть, грубо оттолкнув жену. Татьяна ударилась плечом о дверной косяк, боль пронзила руку, но она даже не вскрикнула, глядя только на то, что происходит у стола.
— Тебе это важнее, да? — рычал Валерий, хватая ноутбук обеими руками. — Комфорт моего племянника тебе побоку, а эта дрянь тебе дорога? Ну так смотри! Смотри, сколько стоит твоя «важная работа»!
Он поднял тонкий, изящный ультрабук над головой. Татьяна видела, как экран перевернулся, как перевернулись цифры её отчета, превращаясь в бессмысленный набор символов.
— Нет! Валера, пожалуйста! Там нет копии! — это была мольба, унизительная и бесполезная.
Валерий с силой опустил ноутбук углом на край массивного дубового стола.
Хруст был отвратительным. Сухим, коротким и каким-то окончательным, как звук ломающейся кости. Матрица взорвалась паутиной трещин, изображение мигнуло, пошло разноцветными полосами и погасло навсегда. Пластиковый корпус треснул пополам, обнажая зеленые внутренности микросхем. Но Валерию этого было мало. В каком-то исступлении он ударил изувеченным гаджетом о столешницу еще раз, и еще. Клавиши брызнули в разные стороны, как черные зубы, выбитые ударом кастета. Одна из кнопок отлетела Татьяне в грудь, но она этого не почувствовала.
— Вот и всё! — тяжело дыша, Валерий швырнул то, что осталось от компьютера, на пол, прямо к ногам жены. — Нет работы — нет проблемы. Теперь у тебя нет повода сидеть в этой конуре сутками. Теперь ты свободна.
Татьяна смотрела на груду пластика и стекла у своих ног. Там, в этих обломках, лежала её карьера. Её репутация. Её надежды на повышение, ради которого она не спала ночами. Но, странное дело, слез не было. Внутри образовалась вакуумная пустота. Словно вместе с экраном ноутбука погасло и что-то внутри неё самой, что-то, что еще связывало её с этим человеком.
Она подняла глаза на мужа. Он стоял, победоносно уперев руки в стол, и смотрел на неё с вызовом, ожидая истерики, криков, мольбы о прощении. Он ждал эмоций.
— Ты уничтожил мою работу, — произнесла она бесцветным голосом, констатируя факт. — Ты понимаешь, что этот ноутбук стоил сто пятьдесят тысяч? Ты понимаешь, что данные восстановить невозможно?
— Плевать я хотел на твои тысячи! — рявкнул Валерий, перешагивая через обломки. — Комфорт моего племянника мне дороже твоей карьеры! Дороже всех твоих денег! Ты должна была думать об этом, когда выгоняла пацана на улицу. Это тебе урок, Таня. Жестокий, но справедливый. Теперь ты поймешь, что такое настоящие ценности.
Он подошел к ней вплотную, нависая, давя своим присутствием, запахом пота и агрессии.
— И запомни: пока ты не научишься уважать мою родню, пока не научишься ставить их выше себя — ты здесь никто. Ты просто приложение к моей жилплощади. И сейчас ты это докажешь.
— Что? — Татьяна смотрела сквозь него, фокусируясь на пятне на обоях за его спиной.
— Ты сейчас пойдешь, соберешь свои тряпки и проваливаешь отсюда, — Валерий ткнул пальцем в сторону коридора. — Мне нужно место для Никиты. Он вернется, и ему будет неприятно видеть твою кислую рожу. Ему нужно восстановиться после стресса. А ты поедешь к маме, подумаешь над своим поведением. Неделю, две — сколько понадобится, пока дурь из башки не выветрится.
— Ты выгоняешь меня из моей квартиры? — уголок рта Татьяны дернулся в нервном тике. — Из квартиры, за которую я плачу ипотеку?
— Я выгоняю из СВОЕГО дома зарвавшуюся бабу, которая потеряла берега! — заорал Валерий так, что у него на шее вздулась вена. — И мне плевать, кто там платит банку! Я здесь мужик! Я здесь решаю, кто живет, а кто идет нахрен! Собирайся! Живо! Или я помогу!
Он не стал ждать ответа. Грубо схватив Татьяну за предплечье, он развернул её и толкнул в коридор. Она едва устояла на ногах, схватившись за стену. Валерий промаршировал в спальню, и через секунду оттуда послышался звук открываемого шкафа и звон вешалок.
Татьяна стояла в коридоре, глядя на разбросанные клавиши своего ноутбука. Оцепенение проходило. На смену ему приходило холодное, острое, как скальпель, понимание: это конец. Не ссоры, не скандала. Это конец жизни, которую она знала. И самое страшное — ей было не жаль. Ей было омерзительно.
В спальне царил хаос, напоминающий последствия обыска. Валерий выдернул из недр шкафа старую спортивную сумку, с которой когда-то ходил в качалку, и теперь с остервенением набивал её вещами жены. Он действовал не как муж, собирающий супругу в поездку, а как мародер, в спешке опустошающий чужое жилище.
Татьяна вошла в комнату и замерла, прислонившись плечом к косяку. Она видела, как её шелковые блузки, тщательно выглаженные и развешанные по цветам, летели в грязное нутро сумки вперемешку с джинсами и свитерами. Валерий не снимал одежду с вешалок аккуратно — он срывал её, не заботясь о том, что трещит ткань и отлетают пуговицы. Пластиковые плечики с сухим стуком падали на пол, образуя под его ногами завал.
— Ты что творишь? — тихо спросила Татьяна. В её голосе не было истерики, только брезгливое удивление, словно она наблюдала за буйством пьяного соседа в метро.
— Помогаю тебе! — рявкнул Валерий, не оборачиваясь. Он схватил охапку её нижнего белья из выдвижного ящика и, не глядя, утрамбовал его поверх шерстяного кардигана. — Ты же у нас занятая! Тебе некогда, ты же «специалист»! Вот я и ускоряю процесс. Чем быстрее ты свалишь, тем быстрее я приведу дом в порядок и верну Никиту в нормальные условия.
Он метнулся к туалетному столику. Там, в строгом порядке, стояли её кремы, сыворотки, духи — маленькие баночки, составлявшие её ежедневный ритуал, её личное пространство. Валерий сгреб их широким жестом, как мусор со стола. Звякнуло стекло. Дорогой флакон с парфюмом ударился о край сумки, но чудом не разбился, утонув в куче тряпок.
— Не трогай мою косметику, — Татьяна сделала шаг вперед, инстинктивно пытаясь защитить свои вещи.
Валерий резко выпрямился и развернулся к ней всем корпусом. Его грудь тяжело вздымалась, лицо лоснилось от пота. Он выглядел опьяненным собственной безнаказанностью.
— А то что? — он шагнул ей навстречу, заставляя Татьяну отступить обратно в коридор. — Что ты мне сделаешь? Вызовешь охрану? Ты в моем доме, Таня. И эти вещи — они здесь только пока я разрешаю. Ты не уважаешь моего племянника — значит, ты не уважаешь меня. А если ты не уважаешь меня, то и твои баночки-скляночки мне тут не нужны.
Он вернулся к шкафу, нагнулся и схватил с нижней полки её сапоги. Грязные, в уличной пыли подошвы. С размаху он швырнул их прямо в сумку, на белую офисную рубашку.
— Вот так! — злорадно выдохнул он. — Чтобы ты знала свое место. Никита спал на диване, скрючившись, пока ты на своей ортопедической подушке нежилась. Теперь почувствуй, каково это — когда твой комфорт смешивают с грязью.
— Ты больной, — прошептала Татьяна. Она смотрела на то, как грязный протектор сапога отпечатывается на воротнике блузки, в которой она собиралась идти на совещание. — Ты просто больной ублюдок, Валера. Как я могла жить с тобой пять лет?
— Заткнись! — заорал он, с силой дергая молнию сумки. Замок заело, ткань застряла в бегунке, но Валерий рванул сильнее, с треском закрывая баул. Сумка раздулась, стала бесформенной и уродливой. — Не смей меня оскорблять! Я единственный здесь, кто помнит о человечности! О том, что родственникам надо помогать! А ты — сухарь! Ты робот! Тебе лишь бы деньги, отчеты и шмотки!
Он подхватил тяжелую сумку одной рукой, напрягая бицепс. Вены на его руке вздулись синими жгутами.
— Пошла! — скомандовал он, указывая свободной рукой на выход из спальни. — Вперед! Проваливай к своей мамочке. Расскажи ей, какая ты бедная-несчастная. Только не забудь добавить, что ты выгнала ребенка на улицу в ночь. Пусть она погордится дочерью-стервой.
Татьяна не двигалась. Она смотрела мужу прямо в глаза, и этот взгляд — пустой, холодный, изучающий — начал раздражать Валерия еще сильнее. Он ожидал слез, мольбы, попыток выхватить сумку. Он хотел видеть её сломленной. А она стояла, выпрямив спину, и смотрела на него как на насекомое.
— Чего встала? — рыкнул он, подходя вплотную и толкая её сумкой в живот. Удар был ощутимым, тяжелым. — Ноги в руки и марш отсюда! Я сейчас позвоню Никите, скажу, чтобы возвращался. И не дай бог, когда он придет, ты еще будешь здесь отсвечивать.
Валерий буквально теснил её своим телом, выталкивая из спальни, через узкий коридор, мимо разгромленной кухни и кабинета, где на полу валялись останки её ноутбука. Он шел на неё, как танк, не оставляя пространства для маневра. Татьяна пятилась, чувствуя спиной холод стен.
— Ты даже не даешь мне собраться по-человечески, — сказала она, когда они оказались в прихожей.
— А ты с Никитой по-человечески поступила? — Валерий швырнул сумку на грязный коврик у входной двери. Звук падения был глухим и тяжелым. — Ты ему дала собраться? Ты ему дала доиграть? Нет! Ты выдернула шнур и выставила за дверь! Око за око, Таня. Справедливость — она такая. Жри, не обляпайся.
Он сорвал с вешалки её пальто и бросил ей в лицо. Тяжелая шерстяная ткань накрыла Татьяну с головой, пахнуло её же духами, смешанными с запахом пыли. Она медленно стянула пальто, не делая резких движений.
— Обувайся, — приказал Валерий, нависая над ней. — У тебя две минуты. Если не успеешь — полетишь босиком. И мне плевать, что там на улице. Мой племянник, может, сейчас мерзнет где-то на лавочке из-за тебя. Так что померзнешь и ты. Для профилактики. Чтобы мозги на место встали.
Татьяна молча сунула ноги в ботинки, даже не пытаясь их зашнуровать. Она взяла сумку. Ручка врезалась в ладонь, напоминая о тяжести всего того, что только что произошло. Она уже не видела перед собой мужа. Перед ней стоял враг. Чужой, опасный, безумный человек, с которым её больше ничего не связывало.
— Открывай, — сказала она.
Валерий хмыкнул, довольный своей победой. Он с грохотом повернул замок и распахнул входную дверь, впуская в душную, пропитанную ненавистью квартиру холодный воздух подъезда.
— Катись, — бросил он ей в спину. — И не возвращайся, пока не научишься любить мою семью больше своей шкуры.
Татьяна переступила порог. Металлическая дверь за её спиной еще не захлопнулась, но она уже чувствовала, как между ними вырастает стена. Невидимая, но непробиваемая стена из презрения и окончательного, бесповоротного отчуждения.
Татьяна стояла на холодной бетонной площадке, чувствуя, как сквозняк из мусоропровода пробирается под тонкую ткань джинсов. Сумка, набитая вещами как попало, тяжелым камнем тянула плечо вниз, но опустить её на грязный пол подъезда казалось невозможным унижением. Валерий не спешил закрывать дверь. Он стоял на пороге их квартиры — теперь уже его крепости — и упивался моментом триумфа. Его лицо, еще недавно искаженное яростью, теперь выражало брезгливое превосходство.
— И не надейся, что я побегу за тобой через пять минут, — выплюнул он, опираясь плечом о косяк. — Этот номер не пройдет. В этот раз ты перегнула палку, Таня. Ты покусилась на святое — на семью. А за такие вещи надо платить.
— Я уже заплатила, — глухо отозвалась Татьяна, глядя на носки своих ботинок. — Сто пятьдесят тысяч и пять лет жизни. Сдачи не надо.
— Не язви! — рявкнул Валерий, и его голос гулким эхом отразился от обшарпанных стен подъезда. Соседская дверь на этаж ниже приоткрылась, но тут же захлопнулась обратно — никто не хотел связываться с бытовым безумием. — Ты думаешь, это шутки? Я жду от тебя полной капитуляции. Запоминай условия, если хочешь вернуться в этот дом. Ты звонишь Ире и извиняешься. Униженно, искренне, чтобы она поверила. Ты покупаешь Никите новую игру, любую, какую он скажет, в качестве компенсации за моральный ущерб. И ты, Таня, на коленях просишь у меня прощения за то, что посмела поставить свою паршивую работу выше моих родственников.
Татьяна подняла голову. В тусклом свете мигающей лампочки Валерий казался ей не мужем, а каким-то гротескным персонажем плохого спектакля. В его глазах не было ни грамма сомнений. Он искренне верил, что совершает акт высшей справедливости.
— Ты действительно думаешь, что я вернусь? — спросила она тихо. В её голосе прозвучало искреннее удивление, словно она спрашивала у сумасшедшего, почему он носит ведро на голове. — Валера, ты разбил мой инструмент. Ты вышвырнул меня, как собаку. Ты серьезно считаешь, что после этого есть путь назад?
— А куда ты денешься? — усмехнулся он, скрестив руки на груди. — Кому ты нужна? Трудоголик с нервным тиком? Без мужика ты загнешься. Приползешь. Через пару дней, когда деньги закончатся и мамочка мозг вынесет, приползешь и будешь скрестись в эту дверь. И вот тогда мы поговорим. Тогда я посмотрю, как ты усвоила урок.
В этот момент тишину подъезда разорвал мелодичный звон лифта. Двери разъехались с тяжелым скрежетом, выпуская наружу причину их краха.
Никита вышел из кабины, вальяжно покачиваясь. На нем были огромные наушники, висящие на шее, в одной руке он держал початую банку энергетика, в другой — шуршащий пакет из фастфуда, источающий запах жирного масла и специй. Он не выглядел «травмированным ребенком», которого злая тетка выгнала в ночь. Он выглядел как сытый, наглый самец, вернувшийся на свою территорию. Увидев Татьяну с сумкой и Валерия в дверях, он остановился, и на его лице расплылась кривая, самодовольная ухмылка.
— О, какие люди, — протянул он, делая громкий глоток из банки. — А я смотрю, справедливость восторжествовала? Дядь Валер, ты красавчик. Реально выставил её?
Валерий мгновенно преобразился. Из злобного тирана он превратился в заботливую наседку. Он шагнул навстречу племяннику, распахнув объятия, словно встречал героя войны.
— Никитос! Родной! — запричитал он, игнорируя жену. — Заходи, дорогой, заходи! Прости, что так вышло. Я не знал, что эта змея так поступит. Но теперь всё, чисто! Воздух свободы! Никто тебе больше слова не скажет. Играй хоть до утра, хоть сутками.
Никита прошел мимо Татьяны, даже не удостоив её взглядом, словно она была пустым местом, мебелью, которую вынесли на помойку. Он намеренно задел её плечом, проходя к двери.
— Ну, теть Тань, бывает, — бросил он, жуя жвачку. — Не надо было душнить. Нервные клетки не восстанавливаются, а катку я всё равно солью из-за тебя. Но дядя обещал, что теперь всё будет ровно. Так что давай, удачи в личной жизни.
Татьяна смотрела на это существо — двадцатилетнего лба, который даже не подумал извиниться, который воспринимал ситуацию как забавное шоу. И вдруг её накрыло ледяным спокойствием. Вся боль, обида, страх за будущее — всё исчезло. Осталась только кристальная ясность.
— Валера, — окликнула она мужа, который уже подталкивал племянника в прихожую, суетливо предлагая тапочки.
Валерий обернулся, его лицо сияло фанатичным счастьем.
— Что еще? Ключи оставь на тумбочке, если унесла.
— Я просто хотела сказать, — Татьяна поправила лямку сумки, выпрямляя спину до хруста в позвонках. — Я не вернусь. Никогда. Даже если буду умирать от голода под забором. Ты променял жену, которая тебя любила и тянула на себе быт, на великовозрастного паразита, которому от тебя нужно только бесплатное жилье и приставка.
— Заткнись! — взвизгнул Валерий, его лицо снова побагровело. — Не смей оскорблять Никиту! Он ребенок!
— Это не ребенок, Валера. Это твой диагноз, — отчеканила Татьяна, глядя ему прямо в глаза. — Ты не мужик. Ты прислуга для своей сестры и её сына. Живите. Наслаждайтесь. Жрите чипсы, орите по ночам, зарастайте грязью. Вы достойны друг друга. В этой квартире больше нет женщины, есть только два инфантильных идиота.
— Пошла вон! — заорал Валерий, брызгая слюной. Он схватился за ручку двери. — Чтоб духу твоего здесь не было! Тварь! Неблагодарная скотина! Я для тебя всё, а ты...
— Дядь, да закрой ты дверь, дует, — лениво донеслось из глубины коридора, сопровождаемое звуком открываемой пачки сухариков. — Ща катку запустим, мне еще стримить надо.
Валерий бросил на жену последний взгляд, полный ненависти и какого-то животного бешенства.
— Слышала? Хозяин вернулся. А ты — никто. Проваливай!
Дверь захлопнулась с грохотом, похожим на выстрел. Звук удара металла о металл прокатился по всем этажам, ставя жирную, окончательную точку. Щелкнул замок — один оборот, второй, третий. С той стороны послышался радостный смех Валерия и гулкий бас Никиты.
Татьяна осталась одна в полумраке лестничной клетки. Она медленно выдохнула, глядя на закрытую дверь. Странно, но ей стало легко. Словно вместе с этой дверью закрылась камера пыток, в которой она добровольно сидела последние годы. Она поправила сбившееся пальто, перехватила поудобнее ручку сумки, в которой лежали обломки её прошлой жизни, и начала спускаться по лестнице. Каждый шаг отдавался в тишине гулким стуком каблуков. Вниз, к выходу, на холодную улицу, прочь от этого дурдома.
За спиной, за толстой железной дверью, снова начинался ор: «Давай! Мочи его! Слева обходи!». Но теперь это был уже не её кошмар…