В этой истории я была тем человеком, который заслуживал мести. У меня есть младшая сестра, разница в возрасте у нас примерно три года, и в детстве мы постоянно, просто до умопомрачения, ссорились и дрались, причем так, что, казалось, мы живем не в семье, а на поле боя. А наша мама, вместо того чтобы мирить нас или хотя бы пытаться объяснить, как нужно себя вести, как будто специально подливала масло в огонь, раздувая каждый наш конфликт до невероятных масштабов.
Раньше я этого, конечно, не понимала, мне казалось, что все эти ссоры и драки — это нормальные детские разборки, которые бывают у всех, и что мама просто устает от нашего шума. Но сейчас, будучи взрослой и анализируя все произошедшее, я вспоминаю ее конкретные действия и слова, и понимаю с леденящей душу ясностью, что чаще всего она сама была главным инициатором и режиссером наших драк. Она не гасила пламя, она его мастерски раздувала.
Ярче всего мне запомнился один случай, который произошел во время летних каникул. Кажется, мне было лет десять, а сестре семь. Мы все сидели во дворе нашего частного дома, казалось бы, должны веселиться под теплым летним солнцем. Сейчас назвать весельем то, что происходило, язык не поворачивается, потому что моя мать, сидя на деревянной лесенке у крыльца, вдруг ни с того ни с сего начала обзывать мою сестру какими-то обидными, даже похабными словами, придумывая глупые прозвища и высмеивая ее внешность. Она говорила это и громко смеялась своим резким, неприятным смехом, а я, видя это своим детским, неокрепшим взглядом, наивно думала, что это что-то веселое и забавное, и, желая быть как мама, получить ее одобрение, начала повторять за ней эти гадости.
Я подошла к ней, и мы вдвоем, как два злобных гнома, сидели на ступеньках и осыпали мою младшую сестру, которая стояла посреди огорода, градом грязных слов и хохотали до слез, глядя на то, как она плачет, как ее лицо кривится от обиды, а она ничего не может сделать. Сейчас мне самой физически больно и противно от этих воспоминаний, я ненавижу их и ненавижу ту маленькую жестокую девочку, которой я тогда была, но я была продуктом своей среды, и моим главным авторитетом был тот самый смеющийся взрослый на ступеньках.
И это был не единичный случай. Часто, практически систематически, моя мать настраивала нас с сестрой друг против друга, играя на наших детских амбициях и страхах. Она вечно пугала сестру мной, говорила что-то вроде: «Вот не будешь слушаться, позову Лену, она тебе покажет!» или «Лена придет и покажет тебе где раки зимуют!». Я слышала эти слова из соседней комнаты, и во мне, дуре десятилетней, возрастала какая-то идиотская гордость за себя, мне казалось, что меня в семье настолько уважают и считают взрослой и серьезной, раз ставят в роль грозного воспитателя для младшей.
И часто мать и вправду позже звала меня, и я, надуваясь от важности, набрасывалась на сестренку с криками и воплями, требуя послушания, что частенько приводило не к послушанию, а к ответной ярости и, как итог, к жестокой драке, где мы таскали друг друга за волосы, царапались и кусались. Мать же, насмотревшись на это шоу, сама вдруг начинала орать на нас уже обеих, обвиняя в том, что мы не дружные и не любим друг друга. Она кричала, что жалеет, что у нее не соседские дети, которые дружны и помогают родителям, а именно мы, со всей своей дикой агрессией и злобой друг к другу. Получался какой-то извращенный замкнутый круг: она стравливала нас, мы дрались, а потом она же нас за это ругала, создавая в наших головах полную кашу и чувство постоянной вины и злости одновременно.
Мы росли настоящими врагами, и это не преувеличение. Вместо того чтобы помогать друг другу и поддерживать, мы вели настоящую холодную, а часто и очень горячую войну. Мы вечно дрались по любому поводу, подставляли друг дружку перед родителями и учителями, портили одежду, сплетничали и старались распустить худшие слухи по школе друг о друге, а потом, когда слухи доходили, мстили еще изощреннее. Мы с жадностью жаловались друг на друга маме и отцу в надежде, что соперницу накажут, причем накажут жестко, и это было для нас высшим удовольствием.
Мы так искренне ненавидели друг друга, что я в свои шестнадцать молилась, чтобы поскорее закончить школу и уехать куда-нибудь учиться, в другой город, только чтобы не видеть «эту рожу» каждый день. Забегая вперед, сейчас мы с сестрой очень близко общаемся, смеемся над всем тем, что было, и ужасаемся своей жестокости, но мы до сих пор очень жалеем о том потерянном времени, о тех годах, когда мы могли бы просто быть лучшими подругами, опорой друг для друга в непростом детстве, а не врагами, тратившими силы на уничтожение самого близкого человека.
Я до сих пор не знаю и, наверное, уже никогда не узнаю истинных причин, почему наша мать не пресекала наши ссоры, а наоборот, будто специально настраивала нас друг против друга. Мы жили небогато, отец работал на заводе, мама была домохозяйкой, мы не могли позволить себе хорошие развлечения: путешествовать, часто ходить за покупками, посещать кино и кафе, и, как мне теперь иногда в голову приходит черная мысль, может, наши жестокие разборки были для нашей мамы чем-то вроде досуга, способом развлечь себя в скучной, тяжелой бытовой рутине.
Это звучит, конечно, дико и глупо, и я не хочу в это верить, но сейчас, оглядываясь назад, эта версия кажется мне одной из самых правдоподобных, потому что другого логического объяснения ее поведению я просто не нахожу. Наш отец в этих играх участия не принимал, он был вечно каким-то отстраненным, уставшим. Он рано утром уходил на работу, поздно вечером приходил домой, ужинал и полностью уходил в телевизор, абсолютно не интересуясь тем, чем весь день занималось его семейство, и какие бури бушевали в его отсутствие. Для него мы были просто фоном и все.
В выпускном классе я была сильно занята подготовкой к экзаменам, я дружила с отличницами, и мне было стремно и стыдно учиться хуже них. У меня был не тот характер, который позволял бы мне отставать от других хоть в чем-то, тем более уступать. И я прекрасно знала, что моя младшая сестра была такой же, только еще более яростной в своем стремлении быть лучшей, особенно чтобы превзойти меня. Я знала, что она хорошо училась, ведь я следила за ее оценками, не из заботы, а чтобы подставить ее перед родителями сразу же, как только она получит двойку или тройку, и насладиться ее падением.
На плохие оценки наша мама реагировала как бык на красную тряпку, и каждая из нас так и ждала от другой промаха в учебе, чтобы тут же доложить «куда следует». И вот после одной такой ее жалобы, которая оказалась особенно удачной и привела к серьезному скандалу, моя мать в ярости меня отлупила — избиения в нашей семье считались нормой, ремнем или просто руками, смотря по настроению. Я, естественно, разозлилась не на мать, а на сестру, потому что именно она, по моему мнению, была виновата в том, что я получила по шее. Я затаила лютую, леденящую злобу.
Я повынимала фотографии сестры из всех семейных альбомов, вытащила даже те, что стояли в рамках на полках, и вынесла всю эту стопку в огород, где у нас стояла старая кирпичная уличная печка, на которой отец в хорошую погоду иногда что-нибудь жарил. Я разожгла в ней огонь с помощью старой газеты и сухих веток, и по одной, медленно, с наслаждением, стала закидывать фотографии в жаркие угли. Я смотрела, как пламя лижет ее улыбающееся лицо на школьном фото, как чернеет и коробится карточка с выпускного из детского сада, и чувствовала сладкое, темное удовлетворение от удавшейся мести. Это было настоящее, почти ритуальное уничтожение.
Она подбежала сразу же, как только заметила дым из огорода, а потом, подойдя ближе, увидела фотографии в моих руках и уже пылающие в печке остатки. У нее просто лицо исказилось от ужаса и ярости. Я, увидев ее, демонстративно всем оставшимся скопом кинула фотографии в огонь и со всех ног бросилась бежать по огороду, мимо рядов с картошкой, хохоча как ненормальная от дикого возбуждения и чувства полного удовлетворения. Она скакала за мной с сжатыми кулаками и крича, что выдернет мне все волосы. А я бежала и хохотала.
Я перелезла через деревянный забор и кинулась в небольшой лесок, который был за нашим огородом. Этот вечер я переждала дома у своей подруги, мы с ней смеялись над этой ситуацией, а я внутри себя знала, что когда вернусь домой, меня ждет жестокая, неотвратимая расправа, и, пожалуй, это будет самый сильный нагоняй в моей жизни. Но удивительным образом этого не произошло. После этого случая ни мать, ни младшая сестра не говорили со мной целый месяц, они меня просто игнорировали, как пустое место, а потом все как-то само собой, без разборок и выяснений, сошло на нет и забылось.
По крайней мере, я на это надеялась, что забылось. Но я жестоко ошибалась. Моя сестра уже тогда, в тот момент, когда плавились ее фотографии, начала готовить для меня тихую, выверенную и такую же болезненную месть, но молчала, копила злобу и выжидала идеальный момент. И она его дождалась. Вечером перед моим школьным выпускным я с трепетом подготовила свое платье, недорогое, но самое красивое, какое у меня было, новые туфли, колготки, разложила все на стуле и легла спать, предвкушая завтрашнее торжество, свой выход во взрослую жизнь.
Моя сестра встала среди ночи, когда все спали, достала тюбики синей и фиолетовой пасты из всех своих гелиевых ручек, подкралась к моей комнате и выдула, вымазала эту липкую, въедливую массу на мое светлое платье, размазала ее по туфлям. Она сделала это тщательно, с ненавистью и холодным расчетом. Это была точно она, больше было некому. К тому же утром, когда я обнаружила катастрофу, на ее руках и даже в уголках губ виднелись синие разводы, которые она не смогла оттереть, а ее самодовольная, едва скрываемая ухмылка при виде моего помрачневшего от ужаса лица была слишком явной, слишком говорящей.
Наша мать, увидев это, не стала разбираться, кто прав, кто виноват. Она просто вышла из себя и начала орать на нас обеих, доводя ситуацию до полного абсурда. Мне она кричала, что я сама виновата в этом, что надо было лучше прятать свои вещи, что у нее нет денег, чтобы прямо сегодня, с утра пораньше, мчаться куда-то и в торопях покупать новый наряд на выпускной. А я стояла посреди комнаты в полной прострации, не зная, что делать, кроме как попытаться застирать эти ужасные, жирные пятна.
Я терла их под холодной водой с мылом, но они лишь размазывались, становясь больше и заметнее. В конце концов, я просто в отчаянии бросила платье в угол и пошла надевать что-то другое, мало-мальски нарядное, из шкафа. Проблема была в том, что мы были настолько бедны, что нас с сестрой особо не баловали нарядами. Я была в ярости и бесконечно расстроена, но выяснять отношения в тот момент времени не было, да и смысла не было, все было и так понятно. Я кое-как привела себя в порядок, кое-как причесалась и пошла в школу, чувствуя себя абсолютной Золушкой, но не той, что попадет на бал, а той, которую оставили дома у печки.
В школе все такие красивые, нарядные, с цветами и счастливые смотрели на меня как на какую-то бомжиху. Я видела их взгляды, слышала шепотки за спиной, и мне хотелось провалиться сквозь землю. Мне до сих пор, спустя столько лет, больно и стыдно смотреть на фотографии с того выпускного, которое у меня есть, потому что на них я выгляжу как настоящая чуханка: ни нормального наряда, ни красивой прически, ни счастливого, сияющего настроения — одно сплошное страдание и желание поскорее исчезнуть. Это был один из самых горьких дней в моей жизни, и виной тому была не только сестра, но и вся та токсичная система отношений, в которой мы росли.
Тем же летом я, как и мечтала, уехала в большой город учиться в университете и возвращалась домой как можно реже, только по большим праздникам и то не всегда. Даже на летних каникулах я пыталась задерживаться в городе, подрабатывая и оставалась в общежитии, лишь бы не испытывать тот гнетущий коктейль из негативных чувств, который накрывал меня с головой при возвращении в родительский дом. С сестрой мы не общались вообще, я была глубоко обижена на нее за тот выпускной, а глупая детская гордость не давала мне позвонить первой, да я и не видела в этом смысла, считая, что наша война навсегда.
Ровно через три года, когда у нее самой был выпускной, она прислала мне СМС. В нем она просто написала, что теперь понимает, что чувствовала я тогда, и что ей искренне жаль за тот поступок с платьем и туфлями. Она сказала, что осознала всю глубину моей обиды и злости только сегодня, когда прошел ее собственный выпускной, и ей стало очень жаль, что мне не удалось быть красивой и счастливой в тот важный день. Я тогда ничего не ответила, но, наверное, именно после этого короткого сообщения лед между нами начал потихоньку таять. А когда через она поступила в тот же университет, что и я, и поселилась в той же общаге, мы волей-неволей начали больше пересекаться. И оказалось, что пока рядом нет нашей матери, ее вечного подстрекательства и токсичной атмосферы родительского дома, мы вполне себе неплохо можем ладить, находить общие темы и даже помогать друг другу.
Спустя годы, став полностью самостоятельными, начав сами устраивать свои жизни, мы стали все больше и больше контактировать друг с другом, узнавать друг друга заново, уже как взрослые люди, открывать души, говорить по душам и плакать от осознания того, сколько времени мы потратили на бессмысленную ненависть, будучи по сути самыми близкими людьми на свете. И я до сих пор считаю, что я была абсолютно достойна той мести с платьем, ведь я была старше, я должна была быть умнее, я могла бы прекратить всю эту войну, проявив хоть каплю взрослости и милосердия. Но я была слишком слепа, слишком заражена той ядовитой атмосферой, которую создавали взрослые, и слишком горда, чтобы первой протянуть руку. Сейчас конечно у нас все хорошо, мы отлично ладим, но шрамы от того детства все же остались.