Август 1995
Светлана вытерла мокрые руки о край фартука и в который раз вскинула глаза на настенные часы. Старый «Янтарь» громко, с надрывом отсчитывал секунды. Половина девятого. Игоря не было.
На плите остывал «пустой» борщ: свекла от соседки, капуста с дачи свекрови и мосол, на котором мяса было только для запаха. Холодильник «Бирюса» гудел, охраняя пустоту — внутри лишь банка с огурцами да бутылка воды. Завод стоял четвертый месяц. Каждую пятницу рабочие ходили к проходной, курили дешевый табак, материли руководство и расходились по домам с пустыми карманами.
В соседней комнате спала Катя. В сентябре в первый класс, а у ребенка ни туфель, ни ранца. Светлана прикрыла дверь, чтобы не разбудить дочь кашлем — девочка опять простыла, иммунитета никакого на одних макаронах.
Хлопнула дверь подъезда. Светлана метнулась к окну, отодвинув серый от времени тюль. Под мигающим фонарем, приволакивая ногу, брел Игорь.
Она вылетела на лестничную клетку, перепрыгивая через ступеньки. В нос ударил запах мочи и старой краски.
— Игорёк!
Он поднимался тяжело, держась за грязные перила. Рубашка порвана, на скуле наливался чернотой синяк, бровь рассечена. В квартире он тяжело опустился на табурет прямо в обуви. Светлана, трясущимися руками налив в таз воды, принялась смывать кровь.
— Валера, сосед, подбил... — Игорь говорил глухо, морщась, когда ватка касалась раны. — Говорил, дело верное. Перевезти коробки с оптовой базы. Триста баксов, Света. Триста... Я думал, Катьку оденем.
Светлана замерла.
— Что в коробках?
— Да какая разница? Паленая водка, наверное. Сказали — не твое дело, вези.
— И?
— На выезде, у поста ГАИ, джип подрезал. Не менты. Бритоголовые, в коже. Вытряхнули нас, машину забрали вместе с грузом. Валеру били, он в лес рванул... А мне сказали: еще раз на их территории увидим — закопают.
Светлана сползла на пол, обхватив его колени. Слезы текли молча, горячие и злые.
— Живой... Главное, живой. Черт с ними, с деньгами.
— Завтра на завод пойду, — Игорь гладил её по нестриженым волосам. — Мужики говорят, обещали мукой выдать часть долга. Продадим, выкрутимся.
Из детской донесся стон. Светлана встрепенулась. У Кати снова поднялся жар. В аптечке — шаром покати: бинт да пустой блистер анальгина. Светлана растерла дочь остатками водки, которую берегли как валюту для сантехников.
— Мам, кушать хочется... — прошептала Катя.
— Сейчас, маленькая. Сейчас борщ будет.
На кухне Игорь сидел, обхватив голову руками.
— Прости меня, Света. Облажался.
— Переживем, — она обняла его сзади, чувствуя, как дрожат его плечи. — Мы сильные.
Три недели спустя
Рынок у автовокзала гудел, как растревоженный улей. Светлана стояла за шатким раскладным столиком. На клеенке — остатки их прошлой, спокойной жизни: свадебный хрустальный набор, подписные издания классиков, дедова коллекция монет.
Вокруг такие же, как она — бывшие инженеры, учителя, врачи. Кто-то стыдливо отводил глаза, кто-то торговался за каждую копейку. Рядом цыгане впаривали «золото», челноки шуршали пакетами с турецким ширпотребом.
— Почем графинчик?
Перед столиком остановилась пожилая женщина в опрятном, но стареньком пальто. Глаза внимательные, добрые.
— Пятьдесят тысяч. Весь набор, — голос Светланы предательски дрогнул.
Женщина повертела в руках тяжелую рюмку.
— Хороший хрусталь. Наш, советский. — Она вздохнула. — Совсем прижало, дочка?
Светлана лишь кивнула, глотая ком в горле.
— Ничего. У меня муж, токарь шестого разряда, тоже без дела сидит. Я вот соленьями торгую, внукам коплю.
Она забрала хрусталь и еще вазу, отсчитала сто тысяч мятыми купюрами.
— Держись. Не может же это длиться вечно.
К вечеру товар разошелся. В кармане грели руку триста тысяч рублей. Светлана купила молока, свежего хлеба и даже куриный окорочок.
Дома застала Игоря с соседом Петровичем. На столе — бутылка «Распутина», хлеб с луком. Сосед ушел, пошатываясь, а Игорь, блестя глазами, выпалил:
— Работу нашел! Охранником в коммерческий ларек на площади. Ночные смены. Платят сто баксов в месяц. Зелеными!
Светлана уткнулась носом в его плечо. Пахло табаком и дешевой водкой, но впервые за долгое время от мужа пахло еще и надеждой.
Октябрь 1995
Первые сто долларов они меняли у валютчиков. Курс скакал, но на вырученные четыреста пятьдесят тысяч удалось собрать Катю в школу. Китайский ранец с Микки Маусом казался девочке чудом.
— Мама, смотри, он блестит! — Катя крутилась перед зеркалом в перешитой школьной форме.
Жизнь вроде налаживалась, но Игорь изменился. Стал жестче, молчаливее. Однажды перед сменой сказал:
— Хозяин предлагает повысить. Старшим смены, еще точки под контроль взять. Триста долларов.
— За просто так? — насторожилась Светлана.
— Нужно будет... решать вопросы. С конкурентами, с залетными. Чтобы место знали.
— Это же бандитизм, Игорь! — ахнула она. — Ты в бригаду собрался?
— Это охрана! — рявкнул он, но глаза отвел. — Света, посмотри на нас! Ты в обносках, я у матери деньги занимаю. Я мужик или кто? Я хочу, чтобы дочь конфеты ела не только по праздникам.
Они кричали друг на друга до хрипоты. Игорь ушел, хлопнув дверью. Вернулся через два дня — серый, осунувшийся, но с деньгами. Светлана молча накрыла на стол. Выбор был сделан.
Декабрь 1995
Предновогодний рынок пах хвоей и мандаринами. Игорь получил премию. В кармане лежали хрустящие, пахнущие типографской краской доллары.
Они купили Кате настоящую Барби — мечту всех девочек двора. Взяли сетку испанских апельсинов, коробку «Птичьего молока», палку сухой колбасы. Светлана впервые за три года примерила новую кофту, а Игорь настоял и на туфлях.
— Бери, — сказал он, глядя на неё с какой-то отчаянной нежностью. — Ты у меня красавица.
Тридцать первого декабря они наряжали ёлку старыми советскими игрушками. По «Горизонту» шла вечная «Ирония судьбы». Квартира наполнилась забытыми запахами сытости и праздника.
— Мам, а мы теперь всегда так будем жить? — спросила Катя, прижимая к груди куклу.
Светлана посмотрела на мужа. Увидела новые морщины у глаз, напряженную складку у рта. Цену этого благополучия знала только она.
— Будем, доченька. Самое страшное позади.
В полночь они вышли на балкон. Город взрывался фейерверками — где-то дорогими салютами «новых русских», где-то простыми хлопушками.
— Следующий год будет нашим, — твердо сказал Игорь, обнимая жену и дочь. — Я обещаю.
Снег падал на серые панельки, скрывая грязь и неустроенность. Светлана сжала в кармане халата бабушкину ладанку.
«Лишь бы выжили, — подумала она, глядя в темное небо. — Лишь бы все выжили».
Внизу кто-то пьяно затянул песню. Жизнь продолжалась, перемалывая судьбы и давая новые надежды. Девяностые были в самом разгаре.