— Ты опять к ним одна ездишь, Наташ? Ну сколько можно…
— Отстань, Витя. Мне не нужен сопровождающий, я не в санаторий еду.
Он стоял в прихожей, в носках на холодной плитке, и делал вид, что занят ключами. Ключи у него всегда находились, когда разговор упирался в то, что ему не нравилось. Наталья застёгивала куртку короткими рывками. Молния заедала, как назло, и от этого хотелось не плакать — ругаться.
— Не в санаторий, — буркнул он. — А потом приезжаешь, как после смены в морге.
— Не произноси, — сказала она сухо и подтянула шарф. — Я еду к родителям. И всё.
Витя вздохнул, но спорить не стал. Он умел так: отступить на шаг, чтобы потом тихо отвоевать своё. Наталья это знала. Но сегодня ей было не до его хитростей. Сегодня был тот самый день, когда “надо бы заехать”. Отложишь — и будешь ходить с этим комом внутри.
На улице висело серое небо. Не снег и не дождь, а какая-то унылая каша между ними. Наталья шла к остановке, прижимая сумку к боку, будто в ней не пирожки, а документы. В голове крутилась одна мысль: быстро, спокойно, без истерик. Поставить цветы, прибрать, поговорить про себя — и домой.
На кладбище она вошла через знакомую калитку. Сторожиха, как всегда, в будке, как всегда, с таким лицом, будто Наталья ей задолжала за все годы жизни. Наталья кивнула, не останавливаясь. Здесь лучше не задерживаться у входа: почему-то всегда казалось, что за спиной кто-то слушает.
Дорожка была мокрая, серые лужицы подсвечивали хмурый свет. Наталья шла уверенно: она знала каждый поворот. И всё равно сердце дёрнулось, когда впереди показалась их оградка. Две аккуратные плиты, один крест, лавочка, на которой она никогда не садилась. Как будто если сядешь — останешься.
Она поставила пакет на землю, достала тряпку. Пальцы сразу окоченели. Наталья протёрла камень от пыли и мокрых листьев, поправила искусственные цветы. Потом достала живые — гвоздики. Красные. Мама любила красный, говорила: “Если уж цветы — так чтоб видно”. Наталья усмехнулась без улыбки.
— Мам… — сказала она тихо и замолчала.
Слова не шли. Вместо слов приходили картинки: мама у плиты, мама у окна, мама в больнице. Наталья быстро моргнула и стала переставлять вазу, будто это важнее всего.
— Наташа?
Она вздрогнула так, что гвоздики качнулись. Голос был женский. Не старый, не молодой — обычный. Наталья обернулась.
У оградки стояла женщина в тёмном пальто и вязаной шапке. Лицо вроде бы простое, но взгляд — цепкий. И самое неприятное: она смотрела так, будто Наталья ей не чужая.
— Вы… ко мне? — спросила Наталья, автоматически выпрямившись.
— К тебе, — спокойно ответила женщина. — Я тебя здесь ждала.
Наталья сжала тряпку в руке. На кладбище люди иногда подходят: спросить, где какой участок, попросить воды, пожаловаться на дорожки. Но “ждала” — это уже совсем другое.
— Вы ошиблись, — сказала Наталья. — Я вас не знаю.
— Знаешь, — тихо сказала женщина и кивнула на могилу. — Ты их дочь. Наталья Сергеевна. Пятьдесят шесть. В поликлинике работаешь. С утра чай без сахара, потому что “вредно”.
Наталья почувствовала, как под лопатками холодеет. Не от воздуха — от того, что кто-то лезет туда, куда нельзя. И ведь сказала без запинки, будто читала с карточки.
— Кто вы такая? — Наталья сделала шаг ближе к оградке, словно за неё можно спрятаться. — И откуда вы…
— Не кричи, — перебила женщина. — Здесь и так слышно всё. Я — Лариса. Лариса Петровна. И я пришла сказать тебе одну вещь. Ты не за тем сюда ходишь.
Наталья открыла рот, но не нашлась. Хотелось сказать: “Уходите”. Хотелось, чтобы этой Ларисы не было. Но ноги почему-то не двигались. В голове стучало: откуда она знает? Поликлиника? Чай? Это что — шутка?
— Я хожу к родителям, — выдавила Наталья. — За тем, что нужно.
— Родителям… — Лариса усмехнулась, но не зло, а как-то устало. — Ты хорошая девочка, Наташа. Только тебя всю жизнь держали за хорошую. Чтобы удобно было.
Наталья резко подняла подбородок.
— Послушайте. Если вы хотите денег — у меня их нет. Если вы хотите… не знаю…
— Мне не нужны твои деньги, — отрезала Лариса. — Мне нужно, чтобы ты услышала. И чтобы потом не говорила: “Почему никто не сказал?”
Наталья замерла. Внутри всё было как струна: тронь — порвётся.
— Скажите уже, — сказала она. — Что вам надо?
Лариса посмотрела на плиту, как будто разговаривала не с Натальей, а с теми, кто под камнем.
— Они не хотели, чтобы ты узнала, — сказала она почти шёпотом. — Но они и не успели всё сделать, как надо. Потому что… потому что ты им была не совсем…
Наталья резко выпрямилась.
— Не совсем что?
— Не совсем родная, — сказала Лариса ровно.
Наталья рассмеялась. Коротко. Сухо. От смеха даже горло защипало.
— Вы нормальная? — спросила она. — Вы сейчас на кладбище людям такое говорите?
— Я говорю это тебе, — спокойно ответила Лариса. — И не потому что мне весело.
Наталья оглянулась по сторонам. Вдали кто-то проходил между участками. Собаки, кажется, лаяли где-то за забором. А тут — тишина. Такая, что слышно, как у самой в груди сердце бьётся.
— Уходите, — сказала Наталья. — Сейчас же.
— Уйду, — кивнула Лариса. — Но ты сначала посмотри.
Она протянула Наталье маленький пакетик, прозрачный, как для документов. Внутри была тонкая ленточка, выцветшая, и маленькая металлическая бирка, как в роддоме. Наталья видела такие в кино и один раз — у соседки, которая хранила всё “на память”.
На бирке, вдавленные цифры и буквы, читались трудно, но читались.
Наталья взяла пакетик двумя пальцами, будто он грязный.
— Что это? — спросила она, и голос у неё стал чужой.
— Это то, что твоя мать прятала в шкатулке. В той самой, где у неё лежали серёжки и булавки, — сказала Лариса. — Ты же помнишь шкатулку? Деревянная. С треснувшим уголком.
Наталья побледнела. Шкатулку она помнила. Она сама её потом нашла, уже после похорон. И уголок действительно был треснут. Наталья тогда подумала: “Надо бы склеить”. Потом сунула обратно. Потом забыла. Или сделала вид, что забыла.
— Откуда она у вас? — прошептала Наталья.
— Потому что я была рядом, когда она её открывала, — сказала Лариса. — И потому что ты тогда не приехала. Ты же была на работе. “Планёрка, Наташ, ну что ты…”
Наталья сжала пакетик сильнее, и пластик заскрипел.
— Не говорите про меня так, будто вы… — она запнулась. — Будто вы знаете.
Лариса посмотрела на неё внимательно. И вдруг усталость на лице стала старше. Как у женщин, которые много лет жили рядом с чужими тайнами.
— Я знаю, — сказала она. — И мне это самой поперёк горла. Но хватит. Ты взрослая. Ты должна понимать, что тебя оберегали не из любви. А из страха.
Наталья мотнула головой, будто отгоняла муху.
— Это всё чушь. Мама меня любила. Отец меня любил.
— Любили, — согласилась Лариса. — Поэтому и молчали. А ещё потому что им так было удобно. И твоему мужу удобно. И твоему сыну.
— При чём тут мой сын? — Наталья повысила голос. Потом сама же испугалась. Здесь не кричат.
Лариса чуть наклонилась ближе.
— Потому что ты для них — та, которая всё тянет. Не спрашивает. Не лезет. Платит. Соглашается. И верит, что так и должно быть.
Наталья почувствовала, как у неё дрожат колени. Она опёрлась рукой о оградку, чтобы не пошатнуться.
— Вы сейчас… вы меня учить пришли?
— Я пришла, чтобы ты не жила в чужой версии своей жизни, — сказала Лариса. — У тебя есть сестра, Наташа.
Наталья застыла.
— Какая сестра…
— Та, которую “не было”, — ответила Лариса. — Та, о которой они договаривались молчать. И не только они.
Наталья смотрела на Ларису, и мир стал плоским, как картон. Будто кто-то выключил звук, оставив только её дыхание. Сестра. Не было. Договаривались. Это всё звучало как чужая, глупец история. Но бирка в руках была настоящая. И треснувшая шкатулка — настоящая. И то, что Лариса знала про чай без сахара, тоже было настоящим.
— Зачем вы мне это говорите? — спросила Наталья уже тише.
Лариса пожала плечами.
— Потому что тебя всё равно догонят. Только тогда будет поздно выбирать. А сейчас ты ещё можешь.
Наталья хотела спросить: “Кто догонит?” Но рот не слушался.
Лариса сделала шаг назад.
— Я уйду, — сказала она. — Ты здесь постой. Подумай. А вечером… вечером послушай внимательнее, когда тебе будут говорить “да это всё ерунда”.
— Кто будет говорить? — Наталья наконец выдавила вопрос.
— Те, кто боится, что ты начнёшь спрашивать, — сказала Лариса и отвернулась.
Наталья смотрела ей вслед, пока та не растворилась между чужими оградками. Потом снова посмотрела на могилу. На имена. На даты. Всё было, как всегда. Только воздух стал другим, густым.
Она положила пакетик в сумку так осторожно, будто он мог взорваться. Потом посидела на лавочке — впервые за много лет. Руки дрожали. Она достала телефон, открыла контакты. “Витя”. Палец завис.
Нет. Сначала — домой. Сначала — в голову прийти. Она набрала “сын”.
— Алёша, ты занят? — спросила она, когда он ответил.
— Мам, ну… я на работе. Что случилось?
— Я… просто… ты сегодня вечером заедешь?
— Мам, у меня дела. Давай завтра.
— Алёша, — Наталья сжала телефон так, что побелели пальцы. — Ты помнишь тётю Ларису?
Пауза была слишком длинной.
— Какую тётю Ларису? — наконец сказал сын. Слишком быстро. Слишком ровно.
— Не делай вид, — Наталья сказала это почти спокойно, но внутри всё кипело. — Ты знаешь.
Снова пауза. И потом он выдохнул, как человек, которого поймали за руку.
— Мам… ты где?
— Это не важно. Ты мне ответь. Ты её знаешь?
— Мам, не по телефону, ладно? — голос у него стал мягкий, почти ласковый. Так он говорил, когда хотел успокоить и одновременно закрыть тему. — Давай дома поговорим. Я заеду. Только… не начинай.
Наталья отключила, не попрощавшись.
Дом встретил её тишиной. Витя был на кухне, телевизор бубнил что-то своё. В подъезде пахло сыростью, а лифт не работал, как назло. Наталья поднималась пешком и на каждом пролёте думала: “Я сейчас открою дверь — и всё вернётся”. Но ничего не возвращалось. Пакетик в сумке тянул вниз, будто камень.
На кухне Витя обернулся.
— Ты чего такая?
Наталья молча сняла куртку, повесила ровно, как всегда. Потом достала из сумки пакетик и положила на стол.
— Это что? — спросил Витя, прищурившись.
— Смотри, — сказала Наталья.
Витя взял пакетик. Прочитал. И лицо у него изменилось не от удивления — от того самого мгновения, когда человек понимает: его планы трещат.
— Откуда это у тебя? — спросил он тихо.
Наталья смотрела прямо.
— Значит, ты тоже знал, — сказала она. Не спросила. Сказала.
Витя положил пакетик обратно. Слишком аккуратно. Слишком медленно.
— Наташ… давай спокойно.
— Спокойно? — Наталья улыбнулась одним уголком губ. — Ты сейчас мне расскажешь, как я всю жизнь “не так поняла”, да?
Витя открыл рот, но в этот момент щёлкнул замок входной двери. В прихожей раздались шаги. Тяжёлые, быстрые. Не Витины.
Наталья замерла. Витя тоже.
— Мам! — крикнул с порога сын. И в его голосе было то, чего Наталья никогда не слышала: не раздражение, не усталость, а страх.
Он вошёл на кухню, увидел пакетик на столе, и у него дёрнулась щека.
— Откуда… — начал он. Потом посмотрел на Витю. — Ты ей показал?
Наталья медленно повернула голову к мужу.
— Так вот оно что, — сказала она тихо. — Вы вдвоём. Вы вдвоём всё это время…
Сын шагнул к столу и, не глядя на мать, сказал Вите:
— Я же говорил, убери это подальше. Она не должна была найти.
Наталья не почувствовала, как встала. Стул скрипнул по полу, и этот скрип вдруг стал самым громким звуком в мире.
— Что именно я не должна была найти, Алёша? — спросила она. — Бирку? Или… сестру?
Сын побледнел. Витя отвёл глаза.
И в эту секунду Наталья поняла: незнакомка на кладбище сказала ей не всё. Самое страшное они хранили дома. Втроём. И сейчас оно стояло в её кухне и молчало.
Наталья стояла, держась за край стола, будто стол мог удержать её саму.
Сын смотрел в пол. Витя делал вид, что рассматривает пакетик, хотя уже видел его десять раз.
— Говори, — сказала Наталья. — Сейчас. Не завтра. Не “давай сядем”. Здесь и сейчас.
Алёша сглотнул.
— Мам… это не так, как ты думаешь.
— Это моя любимая песня, — Наталья кивнула. — Давай вторую строчку.
Витя тихо кашлянул.
— Наташ, ну ты не раздувай.
— Я не раздуваю, — Наталья повернулась к нему. — Я, наоборот, сдуваю. С вас обоих. Весь ваш туман. Давайте. Кто такая Лариса?
Алёша резко поднял глаза.
— Ты её видела?
— На кладбище, — сказала Наталья. — Она меня там ждала. Представляешь? Я к родителям пришла, а меня там ждали.
Витя поморщился, будто у него зуб заныл.
— Вот видишь. Она и там уже…
— Не “она”, — отрезала Наталья. — Не переводите на неё. Я дома. У себя. С мужем и сыном. И у меня на столе бирка из роддома, которую, как выясняется, я “не должна была найти”. Так что говорим мы про вас.
Алёша подошёл к раковине, открыл кран, закрыл. Руки занять нечем — вот и щёлкал.
— Мам, ты только… не кричи.
— Я не кричу, — Наталья удивилась собственному голосу: он был ровный, пустой. — Я слушаю.
Витя пододвинул стул, сел, сразу став меньше, чем был минуту назад.
— Наташ, это старое. Там… такие времена были.
— Какие времена? — Наталья наклонилась к нему. — Времена, когда можно было жить чужой жизнью и не краснеть?
Алёша сжал губы.
— Лариса — это… мамина подруга. Твоей мамы.
— Я знаю, кто она по списку, — Наталья кивнула. — А кто она по правде?
Алёша посмотрел на Витю, будто спрашивал разрешения. Наталья это заметила. И стало противно, как от плохо вымытой кружки.
— Вот как, — сказала Наталья. — Ты у него разрешение спрашиваешь? На мою жизнь?
Витя поднял ладони.
— Наташ, не начинай.
— Не командуй, — Наталья сказала тихо. — Один раз скажешь “не начинай” — и я начну так, что вам обоим мало не покажется. Говорите.
Алёша вздохнул.
— Лариса… она тогда работала в том роддоме.
Наталья медленно моргнула.
— В каком “том”?
— В котором ты родилась, — выдавил Алёша.
Слова повисли, и телевизор на кухне продолжал что-то бубнить, как будто нарочно.
Наталья выключила телевизор. Пульт лег на стол с сухим стуком.
— Ты сейчас на полном серьёзе говоришь, что мой сын знает, в каком роддоме я родилась. И знает это лучше меня, — сказала она. — Так?
Алёша отвёл взгляд.
— Мам, я… я не хотел.
— Ты не хотел — и поэтому знал? — Наталья почти улыбнулась. — Логика у нас дома, я вижу, как электричество: то есть, то нет.
Витя потёр лоб.
— Наташ, давай по-человечески. Сядь.
— Я сижу внутри, Витя, — сказала она. — Я там уже упала. Дальше — только слова. Давай их.
Алёша говорил медленно, будто откусывал от каждого предложения и боялся подавиться.
— Ты… ты не у них родилась. У Сергея и Гали.
Наталья вздрогнула от имён. Отец — Сергей. Мама — Галя. Так их называли самые близкие.
— А у кого?
Алёша посмотрел на Витю снова. Витя резко сказал:
— У твоей мамы была сестра.
— У мамы… — Наталья повторила. — У моей мамы была сестра.
Она произнесла это как факт, который надо попробовать на язык. Сестра. У мамы. Сестра.
— Почему я не знала?
— Потому что не надо было, — буркнул Витя и тут же осёкся, поймав её взгляд. — То есть… так решили.
— Кто решил?
— Они, — сказал Витя. — Твои родители.
Наталья сжала край стола сильнее.
— А Лариса что? Пришла поиграть в правдоруба?
— Лариса тогда помогала, — тихо сказал Алёша. — Она не “играет”. Она… она много лет молчала.
— А сейчас почему перестала? — Наталья повернулась к сыну. — Её что, совесть укусила?
Алёша сглотнул и наконец посмотрел ей прямо в лицо.
— Потому что началось, мам.
— Что началось?
— Делёжка, — резко сказал Витя. И сразу побледнел, поняв, что сказал лишнее.
Наталья медленно развернулась к нему.
— Делёжка? — повторила она. — Какая делёжка?
Витя встал, пошёл к окну, поправил занавеску. Как будто занавеска виновата.
— Наташ, ты же понимаешь… всё в жизни упирается в бумажки.
— В бумажки, — Наталья кивнула. — И в людей, которые эти бумажки прячут. Говори.
Алёша тихо произнёс:
— У твоей мамы была сестра, Нина. Она забеременела. Муж её… ушёл.
— Не надо подробностей про мужа, — Наталья махнула рукой. — Дальше.
Алёша продолжил:
— Нина родила девочку. И… отказалась.
Наталья резко вдохнула.
— Отказалась?
— Да, — сказал Алёша. — А твоя мама… Галя… она тогда уже не могла. У неё после тебя… ну, не получилось больше. Она хотела второго.
— Я у неё была одна, — Наталья сказала это как будто кому-то доказывала. — Всю жизнь одна.
— А должна была быть двое, — тихо сказал Витя. — Только не вышло так, как хотели.
Наталья закрыла глаза. Перед ней встала мама на кухне, которая всегда повторяла: “Наташа, ты у меня одна. Береги себя”. И вдруг это “одна” стало звучать иначе. Не как нежность, а как оправдание.
— Значит, — медленно сказала Наталья, — моя “сестра” — это девочка, от которой отказалась мамина сестра. И мои родители…
— Забрали её, — сказал Алёша. — Оформили как… как свою. По-тихому. Тогда такое делали. Не спрашивай как.
Наталья подняла глаза.
— Где она?
Тишина.
— Где она сейчас? — повторила Наталья, громче. — В нашей жизни где она была? На моих днях рождения? На мамином юбилее? На похоронах? Где?
Алёша вытер ладонью лицо.
— Её нет в нашей жизни.
— Она умерла? — Наталья спросила сухо. — Только не начинайте про “внезапно”.
— Нет! — быстро сказал Алёша. — Не… не умерла.
Наталья почувствовала, как к горлу подступает горячее.
— Тогда почему её “нет”?
Витя повернулся от окна.
— Потому что она ушла, Наташ.
— Куда ушла?
— Из дома. Давно.
— Когда?
— В восемнадцать, — сказал Алёша.
Наталья уставилась на сына.
— В восемнадцать? То есть когда я училась в институте, когда я таскала сумки из магазина, когда я у мамы ночевала после смены… у нас дома была ещё одна девочка. И она ушла. А я… — Наталья замолчала, потому что язык перестал слушаться. — А я ничего не знала.
— Ты знала, — вдруг сказал Витя.
Наталья медленно повернулась.
— Что?
— Ты знала, что что-то не так. Просто тебе было удобно не копать, — сказал он, и в голосе у него появилось то самое, привычное: чуть сверху, чуть снисходительно. — У тебя всегда так: “лишь бы не трогать”.
Наталья шагнула к нему, и Витя отступил на полшага.
— Не смей, — сказала она. — Ты мне сейчас не будешь рассказывать, как мне было “удобно”. Это вам было удобно. Всем. И особенно тебе.
Алёша резко сказал:
— Мам, пап, хватит.
Наталья повернулась к нему.
— Пап? — переспросила она. — Ты его сейчас “пап” назвал так уверенно. А мне вот интересно. Он тоже знал “с самого начала”?
Алёша замялся. И это было ответом.
Наталья села. Ноги вдруг стали ватными.
— Хорошо, — сказала она, глядя в столешницу. — Сестра. Ушла в восемнадцать. Жива. Почему Лариса пришла сейчас?
Витя сел обратно, теперь уже не строя из себя хозяина.
— Потому что всплыло наследство, — сказал он. — Дача, деньги, квартира…
— Какая квартира? — Наталья подняла голову. — У родителей была только их двушка.
— А ещё была доля, — тихо сказал Алёша. — В квартире Нины.
Наталья застыла.
— Нины? Маминой сестры?
— Да, — сказал Алёша. — Она умерла. Давно. И там… там бумажки такие. Сложные.
Наталья медленно выпрямилась.
— То есть эта сестра… как вы говорите, “ушла”… и у неё есть право?
— Может быть, — сказал Витя. — Мы как раз поэтому и…
— “Мы”, — Наталья повторила. — Вы как раз поэтому и что?
Алёша прошептал:
— Мы хотели закрыть вопрос, пока она не объявилась.
Наталья замолчала. Она смотрела на сына, и ей казалось, что это не её Алёша, который в детстве прятал под подушкой фантики и приносил ей из школы кривые открытки. Это взрослый мужчина, который говорит “закрыть вопрос”, когда речь о живом человеке.
— Лариса, — Наталья произнесла имя как кусок льда. — Она решила, что нельзя. Поэтому пришла ко мне.
Витя раздражённо махнул рукой.
— Да Лариса просто… она всегда была с характером. Ей всё надо по справедливости. А справедливость — она разная, Наташ.
— Правда одна, — сказала Наталья.
Алёша сел напротив неё.
— Мам, ты пойми. Ты бы не выдержала тогда.
Наталья усмехнулась.
— Я не выдержала бы правду?
— Ты была… — Алёша запнулся. — Ты всегда была впечатлительная.
Наталья смотрела на него спокойно.
— Алёша, я в поликлинике работаю. Я видела, как люди падают в обморок от слова “анализы”. Я видела, как женщины держатся, пока им не скажут “всё”. И я видела, как мужчины делают вид, что ничего не происходит, лишь бы не решать.
Она кивнула на Витю.
— Вот как он сейчас.
Витя резко сказал:
— Я решаю! Я как раз решаю! Я семью держу!
— Семью? — Наталья поднялась. — Ты держишь не семью. Ты держишь крышку. Чтобы ничего не выплеснулось. И чтобы тебе было спокойно.
Алёша протянул руки, как будто хотел её остановить.
— Мам, давай без…
— Без чего? — Наталья отдёрнула руку. — Без правды? Поздно.
Она взяла пакетик, развернула, посмотрела на бирку. Цифры, буквы. И вдруг в памяти всплыло: когда они разбирали мамины вещи, Витя сказал: “Наташ, давай быстро. Зачем тебе эти коробки”. А она тогда устала, махнула рукой. Ей действительно было легче не копать. Но это не оправдание тем, кто копал за неё.
— Где она живёт? — спросила Наталья.
Алёша молчал.
— Где она живёт? — повторила Наталья, уже жёстче.
Витя сказал:
— Мы не знаем точно.
Наталья повернулась к нему.
— Не ври, Витя. Ты же обожаешь “закрывать вопросы”. Такие люди всегда знают “точно”.
Витя отвёл глаза.
— Ладно. Знаю. Примерно.
— Адрес, — сказала Наталья.
Алёша резко поднялся.
— Мам, не надо туда ехать. Сейчас. Ночью.
— А когда? — Наталья посмотрела на него. — Когда вы успеете “закрыть вопрос”?
— Мы ничего такого не делаем! — вспыхнул Алёша. И тут же сдулся. — То есть… делаем, но… по-другому. По-умному.
Наталья кивнула.
— По-умному — это когда мать держат в неведении, а потом говорят “не начинай”. Спасибо, я оценила.
Она подошла к шкафчику, где лежали документы. Руки действовали сами. Папка. Свидетельство о рождении. Паспорт. Она сама не понимала, что ищет, но хотела держать в руках хоть что-то, что “её”.
Алёша смотрел, как она перебирает бумаги, и вдруг сказал тихо:
— Мам… там есть ещё.
Наталья остановилась.
— Ещё что?
— Та бирка… она не твоя, — произнёс Алёша.
Наталья медленно повернулась.
— Что ты сказал?
— Она не твоя, — повторил он, и голос у него дрожал. — Она её. Той девочки.
Витя резко сказал:
— Алёша!
Наталья почувствовала, как у неё внутри что-то проваливается, будто пол ушёл.
— То есть… — она сглотнула. — То есть я… я вообще при чём? Я чья?
Алёша закрыл глаза.
— Мам…
— Отвечай, — Наталья произнесла это так тихо, что сама испугалась. — Я чья?
Витя встал.
— Наташ, хватит. Это уже…
— Это уже что? — Наталья смотрела на него в упор. — Уже опасно? Уже нельзя? Уже лучше опять “не начинать”?
Алёша наконец выдохнул:
— Ты… ты им не родная тоже.
Тишина была такой, что слышно стало, как где-то в ванной капает вода.
— Ты сейчас… — Наталья медленно опустилась на стул. — То есть я выросла у людей, которые мне не родители. И у нас в доме была девочка, которая тоже… И вы все это знали. И жили. И чай пили. И праздники отмечали.
Витя попытался подойти, но Наталья подняла ладонь.
— Не трогай.
Он остановился.
Алёша сел напротив и заговорил быстро, будто боялся, что она сейчас встанет и уйдёт навсегда.
— Мам, послушай. Тебя не “взяли где-то”. Твоя мама — Галя — тебя родила. Точно. Она тебя родила. Но… отец…
Наталья подняла глаза.
— Сергей не мой отец.
Это прозвучало не вопросом. Как будто она давно знала, просто не произносила.
Алёша кивнул еле заметно.
— Она была беременна, когда они только сошлись. И он… он согласился. Оформил на себя.
Витя пробормотал:
— Вот видишь. Ничего страшного.
Наталья повернулась к нему.
— Ничего страшного? — спросила она. — Ты сейчас сказал “ничего страшного”, когда выяснилось, что моя жизнь — это папка с чужими решениями?
Витя развёл руками.
— Наташ, а что ты хочешь? Чтобы мы сейчас всё…
— Я хочу адрес, — сказала Наталья. — И телефон Ларисы.
Алёша резко сказал:
— Зачем тебе Лариса? Она только мутит.
— Она единственная сегодня сказала мне правду в лицо, — ответила Наталья. — И не пряталась за “по-умному”.
Витя сел и, не глядя, написал на бумажке. Адрес. Район. Дом. Подъезд. И ещё цифры телефона.
Наталья взяла бумажку, сложила, положила в карман.
— Ты куда? — Алёша вскочил.
— К себе, — сказала Наталья. — В комнату.
— Мам, ну давай поговорим…
— Мы поговорили, — Наталья посмотрела на него. — Ты хотел “не по телефону”. Вот. Теперь мне надо переварить.
Она ушла в спальню, закрыла дверь. Села на край кровати и долго смотрела на комод. Там стояла мамина фотография. Наталья даже не помнила, когда её туда поставила. Наверное, автоматически. Чтобы было “как у людей”.
Телефон в руках дрожал. Она нашла номер Ларисы, набрала. Гудки. Ещё гудок.
— Алло, — ответили.
— Лариса Петровна? — Наталья говорила шёпотом.
— Да.
— Это Наталья. С кладбища.
Пауза.
— Я ждала, что ты позвонишь, — тихо сказала Лариса.
Наталья закрыла глаза.
— Вы сказали про сестру. Вы не сказали, что я сама… — она не смогла подобрать слово. — Что я тоже не…
— Я не хотела тебя добить там, у могилы, — сказала Лариса. — Ты бы не дошла домой.
— А сейчас я дошла, — Наталья усмехнулась, но это была не улыбка. — И они мне всё сказали. Почти всё.
Лариса вздохнула.
— Адрес ты уже взяла?
Наталья замерла.
— Откуда вы…
— Потому что они всегда так делают, Наташа, — спокойно сказала Лариса. — Сначала прячут, потом дают кусочек, чтобы ты побежала туда, куда они хотят.
Наталья вжалась спиной в подушку.
— Вы хотите сказать, адрес неправильный?
— Я хочу сказать, что завтра там может быть пусто, — ответила Лариса. — Если ты поедешь одна и без понимания, что именно ищешь.
Наталья почувствовала, как по коже пошёл холод.
— Кто она? Эта… сестра.
— Её зовут Марина, — сказала Лариса. — Она не твоя сестра по крови. Она дочь Нины. Но вы обе — жертвы одной и той же “семейной заботы”.
Наталья проглотила ком.
— Где она сейчас?
— Работает сиделкой. Живёт скромно. И, да, у неё есть сын, — сказала Лариса.
Наталья открыла глаза.
— Сын?
— Да. Ему двадцать с небольшим. И он… — Лариса замолчала на секунду. — Он похож на Сергея.
Наталья не сразу поняла. Потом поняла — и у неё закружилась голова.
— На моего… — она запнулась. — На Сергея.
— На твоего “отца”, — тихо сказала Лариса. — Который, как выяснилось, тебе не отец, но в этой истории всё перепутано так, что устанешь распутывать.
Наталья сжала телефон до боли.
— Вы сейчас что хотите сказать?
— Я хочу сказать, что тебе врали не про “сестру” и не про бумажки, — голос Ларисы стал жёстче. — Тебе врали про то, кто кому кто. И про то, почему Марину тогда вытолкнули из дома.
Наталья прошептала:
— Почему?
Лариса ответила не сразу. И эта пауза была хуже любых слов.
— Потому что в восемнадцать она сказала Галине: “Я беременна”. И Галина поняла от кого, — произнесла Лариса. — И выгнала её. А Сергей промолчал.
Наталья почувствовала, как кровь прилила к лицу, будто ей стало жарко в холодной комнате.
— Вы… вы сейчас обвиняете моего отца…
— Я никого не “обвиняю”, — отрезала Лариса. — Я говорю, что было. Ты сама решишь, как это назвать.
Наталья медленно опустила телефон на колени.
За дверью в кухне кто-то говорил шёпотом. Витя и Алёша. Наталья слышала только обрывки: “успокой”, “надо было раньше”, “она позвонила, да”.
Она поднялась, подошла к двери, приоткрыла. Они замолчали, как дети, которых поймали.
Наталья вышла на кухню. Лицо у неё было спокойное. Это спокойствие было страшнее крика.
— Завтра я поеду к Марине, — сказала она.
Алёша шагнул к ней.
— Мам, давай вместе.
— Нет, — Наталья посмотрела на него. — Ты вместе со своим отцом уже ездил. В другую сторону.
Витя вспыхнул:
— Ты чего несёшь?
— Я несу правду, Витя. Ту, которую вы так бережно складывали по коробкам, — Наталья взяла со стола бумажку с адресом. — Вот это — ваш вариант. А будет мой.
Алёша тихо сказал:
— Мам, пожалуйста…
— Не проси, — Наталья подняла руку. — Я устала быть удобной. Я завтра поговорю с Мариной. Потом — с Ларисой. Потом… — она посмотрела на Витю, и взгляд у неё стал тяжёлым. — Потом мы поговорим с тобой. Не на кухне. Не с паузами. И без “не начинай”.
Витя хотел что-то сказать, но Наталья уже развернулась.
Она вернулась в спальню, достала из шкафа сумку, начала складывать документы. Аккуратно. Ровно. Как человек, который наконец делает то, что должен был сделать давно.
Телефон снова зазвонил. Незнакомый номер. Наталья посмотрела, не сразу взяла. Потом нажала.
— Алло.
— Наталья Сергеевна? — женский голос, сухой, деловой.
— Да.
— Вам нужно завтра подъехать. По вопросу доли в квартире Нины Петровны. Есть заявление… и наследник объявился.
Наталья почувствовала, как сердце ударило в горло.
— Какой наследник? — спросила она.
— Молодой человек. Представился вашим… — голос на секунду замялся, — родственником. Сказал, что вы всё знаете и будете сотрудничать.
Наталья медленно опустилась на стул.
Она вдруг отчётливо поняла: Витя и Алёша уже начали “закрывать вопрос”. Без неё. От её имени.
И времени у неё больше нет.***