Квартира, которую снимали Алексей и Катя, была похожа на аккуратную, но тесную шкатулку. Тридцать пять квадратных метров, окно во двор-колодец и вечный запах чужой плиты из вентиляции. Они копили на ипотеку пять лет, и сумма на счету росла мучительно медленно, как сталактит. Очередной разговор об этом за чаем перерос в молчаливое отчаяние. Катя смотрела в окно, где на противоположной стене уже зажглись чужие окна, такие же уставшие.
Звонок Галины Петровны раздался, как по расписанию, в восемь вечера.
— Алёшенька, ты не занят? — голос у матери был мягкий, виноватый, будто она отрывала сына от чего-то важного. — Мы тут с Катюшей в прошлый раз говорили… Ну, про вашу съёмную квартиру. У меня же комната гостиная совсем пустует. Большая, светлая. Я одна тут в трёх комнатах как сыч сижу. Может, переедете ко мне? Временно, конечно. Пока не соберёте на первый взнос. Сэкономите.
Алексей закрыл глаза, чувствуя, как смешиваются облегчение и тревога.
— Мам, мы не хотим тебя стеснять. Ты привыкла к тишине.
— Какая там стесните! — парировала Галина Петровна, но в голосе послышалась неуверенность. — Мне, наоборот, веселее будет. Да и помощь по хозяйству… Ты же знаешь, с давлением бывает. Катя в прошлый раз такой суп сварила, что я три дня вспоминала.
Алексей пересказал предложение жене. Катя молчала, обводя пальцем край стола.
— Это же идеально, — наконец сказала она, без радости. — Но, Лёш, ты же понимаешь, как это может выглядеть со стороны. Особенно для твоей сестры.
— Ирина будет только рада, что маме не одной, — автоматически ответил Алексей, уже убеждая сам себя.
Переезд занял два уик-энда. Гостиная в квартире Галины Петровны и правда была просторной, с высоким потолком и окнами на тихий внутриквартальный сквер. Катя старалась изо всех сил: вытерла все полки до блеска, аккуратно сложила свои и Алексеевы вещи в шкаф, привезла из старой квартиры свою диффенбахию в большом горшке — символ своего присутствия. Она старалась быть тенью: тихо двигалась по квартире, мыла посуду сразу после еды, спрашивала у свекрови разрешения на каждую мелочь. Галина Петровна говорила «да, конечно, милая», но в её глазах читалась растерянность от такого количества почтительности.
Ирина с Сергеем приехали через неделю, якобы проведать мать. Их визит не был неожиданным — Галина Петровна робко предупредила за завтраком, что «дети заедут».
Ирина вошла первой, окинув прихожую оценивающим взглядом охранника на КПП. Её глаза задержались на новых вешалках, на паре Катиных туфель у порога.
— Ну что, освоились? — спросила она, целуя брата в щёку. Поцелуй был сухим, быстрым.
Сергей, массивный и молчаливый, прошёл в гостиную, сел в самое большое кресло, принадлежавшее покойному отцу, и уткнулся в телефон. За столом атмосфера сгущалась с каждой минутой. Катя разливала суп, Ирина внимательно следила за её движениями.
— Мама, тебе не кажется, что здесь стало… тесновато? — начала Ирина, откладывая ложку. — Раньше было просторно, воздушно. А теперь везде чужие вещи.
— Какие же чужие, — тихо сказала Галина Петровна, глядя в тарелку. — Семья же.
— Ну да, семья, — Ирина сладко улыбнулась Кате. — Это, конечно, замечательно, что ты так активно помогаешь. Алексей рассказывал, как ты мамины таблетки по часам разбираешь. Только осторожнее, а то вдруг перепутаешь что. У мамы серьёзные препараты.
— Я не перепутаю, — ровно ответила Катя, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
— Конечно, конечно, — Ирина махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Просто забота — это такая ответственность. Особенно когда в чужом доме. Нужно вдвойне внимательнее быть.
Алексей нахмурился.
— Ира, хватит. Катя всё делает правильно.
— Я и не спорю! — сестра широко раскрыла глаза, изображая невинность. — Я же заботам только рада. Просто, Алёш, ты мужчина, многое не замечаешь. Вот, например, мамина любимая сковородка, чугунная. Где она?
Все посмотрели на Катю. Та побледнела.
— Я… я её помыла и убрала в нижний шкаф. Она очень тяжёлая, Галине Петровне неудобно её доставать.
— Видишь! — воскликнула Ирина, обращаясь к брату. — Уже и мамин быт перекраивают под себя. «Неудобно». А маме, может, удобно, чтобы она висела на виду? Это её дом, в конце концов.
В воздухе повисла тяжёлая, липкая пауза. Галина Петровна беспомощно теребила салфетку. Сергей фыркнул, не отрываясь от экрана.
— Ира, — голос Алексея стал низким, предупреждающим. — Хватит провокаций. Мы здесь, чтобы помочь маме, а не делить сковородки.
— Помочь? — Ирина прищурилась. — И долго, интересно, эта «помощь» продлится? Месяц? Год? Пять лет? Пока мама совсем не сдаст позиции и не перейдёт в разряд постояльца в своей же квартире? Ты это учитывал, братец?
Катя резко встала из-за стола.
— Извините. Я пойду проветрюсь.
Когда за ней закрылась входная дверь, Ирина покачала головой, делая скорбное лицо.
— Чувствуешь, как пахнет? — тихо сказала она Алексею, пока мать ушла на кухню с тарелками. — Пахнет чужими духами и большими планами. Ты следи за своей Катей. Она очень уж быстро всё тут осваивает. И мама уже не смеет пикнуть без её одобрения. Это ненормально.
Алексей хотел крикнуть, что это ложь, что сестра всё выдумывает, но где-то в самом низу, в тёмном углу сознания, шевельнулся холодный, мерзкий червь сомнения. Он посмотрел на идеальный порядок в комнате, на тщательно застеленную кровать, на книгу Кати на тумбочке. И впервые этот порядок показался ему не заботой, а беззвучной меткой. Меткой новой хозяйки.
Он вышел на балкон, чтобы закурить. Внизу, на скамейке в сквере, сидела Катя, маленькая и одинокая. Она не плакала. Она просто сидела, сгорбившись, будто замерзая в тёплый осенний вечер. Алексей хотел крикнуть ей, позвать, но слова застряли в горле. Вместо этого он услышал за своей спиной в квартире голос Ирины, утешающий мать:
— Не переживай, мам. Мы во всём разберёмся. Мы же твоя настоящая семья. Мы тебя не бросим.
Тишина после отъезда Ирины и Сергея была густой и тяжёлой, как вата. Алексей так и не спустился в парк к Кате. Он стоял на балконе, докуривая вторую сигарету подряд, и чувствовал, как слова сестры медленно въедаются в сознание, как ржавчина. «Она очень уж быстро всё тут осваивает». Он отряхнул пепел и посмотрел вниз. Скамейка была пуста.
Катя вернулась через час. Она вошла бесшумно, сняла туфли, поставила их ровно на то же место у порога, где они лежали раньше. Лицо её было спокойным, отстранённым, будто высеченным из мрамора.
— Я приготовлю чай, — просто сказала она, проходя мимо Алексея на кухню.
Галина Петровна, притихшая в своей комнате, на зов не вышла. Вечером дверь в её спальню была закрыта. Алексей слышал за стеной негромкий голос по телефону. Он уловил лишь обрывки: «Да, Ирочка… Не знаю… Да, неловко…» Сердце его сжалось от какой-то тёмной, неясной догадки. Он подошёл к Кате, которая, свернувшись калачиком на диване, смотрела в окно на тёмные кроны деревьев.
— Прости за сегодня. Ирина просто… Она всегда такая резкая, — произнёс он, садясь рядом. Его голос прозвучал фальшиво даже для него самого.
Катя повернула к нему голову. В её глазах не было ни обиды, ни гнева. Была лишь усталая пустота.
— Она не резкая, Алексей. Она целеустремлённая. У неё есть цель. А я на пути к этой цели помеха. Всё очень просто.
— Какая цель? Что ты несешь?
— Квартира, — тихо выдохнула Катя. — Три комнаты в спокойном районе. Её семья живёт в однушке с двумя детьми. Здесь рай. И я, твоя жена, с твоим же согласием вошла в этот рай раньше неё. Это непорядок. Его нужно исправить.
— Ты параноишь! — Алексей вскочил, раздражённый тем, что её холодный анализ так точно ложился на его собственные смутные опасения. — Она просто беспокоится за маму!
— Да, — согласилась Катя, снова глядя в окно. — Беспокоится. И будет беспокоиться всё сильнее. Пока не «обезопасит» маму окончательно. От нас.
Больше они не говорили об этом. Но трещина, возникшая за столом под сладковато-ядовитым взглядом Ирины, теперь проходила прямо между ними, невидимая, но ощутимая. Катя стала ещё тише, ещё незаметнее. Она буквально растворялась в пространстве, оставляя после себя лишь идеальную чистоту. Алексей ловил себя на том, что проверяет, не переставлены ли вещи матери, не пользуется ли Катя её косметикой или посудой. Он ненавидел себя за эти мысли, но остановиться не мог.
Через две недели случилось то, чего, казалось, все подсознательно ждали. У Галины Петровны, после того как она слишком резко встала, закружилась голова. Она ухватилась за спинку стула, но ноги подкосились. Катя, находившаяся в комнате, успела лишь подхватить её под руки и мягко опустить на пол. Сердцебиение, давление, паника. Вызов скорой, суета, таблетки под язык.
Врач в приёмном покое, устало щурясь на монитор, бросил:
— Возрастное. Погода. Перенапряглась. Полежит день-другой, прокапаем. Но за ней нужно присматривать. Падения в таком возрасте — это очень серьёзно.
Ирина появилась в больнице через час после звонка Алексея. Она влетела в палату, сметая всё на своём пути, и бросилась к матери.
— Мамочка, что с тобой? Как ты себя чувствуешь? — Она обернулась к Алексею, и в её глазах горел настоящий, непритворный испуг. — Что случилось? Ты же был дома?
— Я был на работе, — глухо ответил Алексей. — Катя была с мамой.
Взгляд Ирины медленно, как прицел, переместился на Катю, стоявшую у порога палаты с пакетом из аптеки.
— Так, — произнесла Ирина, отчеканивая каждое слово. — И что же ты, Катя, делала, когда моей матери стало плохо?
— Мы просто разговаривали на кухне, — тихо сказала Катя. — Она встала, чтобы налить чаю, и вдруг…
— И вдруг упала, — закончила Ирина. — И ты её, конечно, поддержала. Спасибо.
Но в её «спасибо» не было ни капли благодарности. Была холодная, металлическая нота.
Галину Петровну выписали через три дня. Врач ещё раз повторил: «Никаких нагрузок. Полный покой. Контроль давления два раза в день. Риск повторного головокружения высокий».
Ирина взяла организацию ухода в свои руки. Она составила график дежурств, расписала приём лекарств по минутам и завесила дверцу холодильника листами с жёсткими инструкциями. Катя безропотно следовала всем указаниям. Она измеряла давление, готовила пресные паровые котлеты, читала вслух свекрови газеты. Алексей видел, как мама смотрит на Катю с тихой благодарностью, как кладёт свою морщинистую руку на её ладонь. Он успокаивался. Может, Ирина и правда просто беспокоится. Может, всё наладится.
Роковой день был пасмурным и душным. Алексей задержался на работе из-за внезапного аврала. Он предупредил Катю, что будет к девяти. Галина Петровна чувствовала себя неважно с утра — жаловалась на шум в ушах и слабость. Катя отменила свою онлайн-консультацию с клиентом, чтобы быть рядом.
Ирина, как выяснилось позже, приехала «просто проведать» около пяти вечера. По её словам, она застала странную картину: дверь в квартиру была приоткрыта, из кухни доносились приглушённые, но напряжённые голоса. Она зашла и, пройдя в коридор, стала свидетельницей сцены, которая навсегда врезалась ей в память. Со слов Ирины, Катя, стоя к ней спиной, что-то горячо и сердито говорила Галине Петровне, которая сидела за столом, бледная, прижимая руку к груди. Потом Катя сделала резкий шаг вперёд, её рука взметнулась в характерном жесте отчаяния или злости, и… Галина Петровна с криком опрокинулась назад вместе со стулом.
— Я вбежала! — рассказывала потом Ирина Алексею, уже в больнице, где Галине Петровне накладывали гипс на запястье — результат неудачного падения. — Она лежала на полу, а эта… эта твоя Катя стояла над ней, смотрящая, будто не понимая, что натворила! Мама кричала от боли! Я тебя сразу позвонила!
Алексей слушал, и мир вокруг него распадался на атомы. Он видел только мать в больничной палате, её перепуганное лицо, её загипсованную руку. Он слышал только голос сестры, дрожащий от праведного гнева: «Она на неё руку подняла, Алёшка! На нашу мать! Она её толкнула!»
Когда он вырвался из больницы, в его голове стучал только один пульсирующий вопрос: «Как она могла?» В квартире горел свет. Катя сидела на том самом диване в гостиной, бледная, абсолютно без кровинки в лице. Она смотрела на него большими, тёмными глазами, в которых плескался чистый, немой ужас.
— Это правда? — выдохнул Алексей, останавливаясь посреди комнаты. Его голос был хриплым, чужим. — Ты… толкнула её?
Катя медленно покачала головой. Губы её дрожали, но звука не было.
— Ирина всё видела! У мамы сломана рука, Катя! — он закричал, и этот крик сорвался с его губ, рваный, полный боли и предательства. — ТЫ ПОДНЯЛА РУКУ НА МОЮ МАТЬ!
Это была не фраза. Это был рёв раненого зверя. Катя вздрогнула, словно от удара, и закрыла лицо руками. Но она не заплакала. Она снова просто сидела, сгорбившись, втянув голову в плечи, будто ожидая новых ударов. И наконец, прошептала что-то едва слышное, уткнувшись лицом в ладони.
— Я… Я ничего такого не делала.
Это было не оправдание. Это была констатация непостижимого для неё самой факта. Но для Алексея в этот момент эти слова прозвучали как последняя, самая подлая ложь. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в серванте. Он не видел, как Катя медленно опустила руки. Не видел, как в её глазах, помимо ужаса, вспыхнула какая-то отчаянная, ледяная решимость. Он не видел, как её взгляд упал на едва заметную, не больше напёрстка, чёрную точку в углу потолка у входа в коридор.
Он ничего не видел. Он был ослеплён яростью и горем. А война, о которой Катя говорила ему тогда вечером на диване, только что перешла из холодной фазы в горячую. И первый выстрел прозвучал из его собственных уст.
Ту ночь Алексей провёл в пустой съёмной квартире, которую они с Катей ещё не успели сдать. Он сидел на голом матрасе, курил в темноте и смотрел на светящийся экран телефона. Сообщений от Кати не было. Было только одно короткое смс от Ирины, отправленное уже под утро: «Маму выписываем после обеда. Приезжай. Нужно решать всё по-взрослому».
Он приехал в материнскую квартиру с тяжёлым чувством обречённости. Дверь ему открыла Ирина. Она выглядела уставшей, но собранной, как полководец накануне решающей битвы.
— Она ушла, — без предисловий сообщила Ирина, пропуская брата в прихожую.
— Кто? — тупо переспросил Алексей, хотя сердце уже сжалось, предчувствуя ответ.
— Кто-кто. Твоя Катя. Собрала свои вещи в два чемодана и уехала. Сказала, что поживёт у подруги. Хотя бы это сделала по-человечески, без скандалов, — Ирина повела бровью, демонстрируя снисходительное одобрение.
Алексей прошел в гостиную. Комната, которую они с Катей занимали, была пуста. Стеллаж, где стояли её книги, полки с дизайнерскими альбомами, горшок с диффенбахией — всё исчезло. Осталась только вытертая до блеска пустота. И он почувствовал не облегчение, а внезапную, тошную провальность. Как будто кто-то вырвал из его жизни не просто человека, а целый пласт воздуха, цвета, тепла.
Из комнаты матери донёсся приглушённый голос Сергея, говоривший размеренно и настойчиво. Алексей толкнул дверь. Галина Петровна сидела в кресле, закутанная в плед, несмотря на духоту. Рука в гипсе лежала на подушке. Перед ней на столике лежали какие-то бумаги. Сергей, сидевший напротив, обернулся и кивнул Алексею, как деловому партнёру.
— Алёшенька, — слабо позвала мать. Её глаза были красными, опухшими от слёз.
— Что происходит? — спросил Алексей, глядя на бумаги.
— Мы помогаем маме разобраться в её же интересах, — спокойно сказал Сергей, постукивая пальцем по листам. — Ситуация, мягко говоря, нездоровая. В доме живёт посторонний человек, который позволяет себе применять физическое насилие к хозяйке. Это уже не бытовуха, Алексей. Это уголовно наказуемое деяние. Мама могла получить не перелом руки, а перелом шейки бедра. Ты понимаешь, что это значит в её возрасте? Инвалидность, лежачий больной. Всё.
— Катя не посторонний человек! — попытался возразить Алексей, но его голос потерял всякую убедительность.
— После вчерашнего — посторонний, — жёстко парировала Ирина, входя в комнату. — И очень опасный. Мы подали заявление в полицию. О причинении вреда здоровью средней тяжести. Там, кстати, очень удивились, что мы до сих пор этого не сделали.
Алексей отшатнулся, будто его ударили.
— В полицию? Ты с ума сошла! Это же… Это ж её жизнь загубить!
— А что она сделала с маминой жизнью? — холодно спросила Ирина. — Или ты думаешь, мы должны спокойно ждать следующего раза? Когда она, не дай бог, маму с лестницы не столкнёт, чтобы побыстрее «освободить» жилплощадь?
— Она не такая! — крикнул Алексей, но в его крике была уже не уверенность, а лишь отчаяние.
— Все такие, когда речь идёт о такой квартире, — вступил Сергей, разваливаясь в кресле. — Алчность слепа. Мы, как законные наследники первой очереди, не можем допустить, чтобы мама находилась в опасности. И чтобы её имуществом впоследствии завладел человек, причинивший ей вред.
— Какие наследники? Какое завладение? Мы просто жили здесь!
— А сколько ты уже «просто живёшь»? — мягко спросила Ирина. — Месяц? А если год? А если пять? По закону, человек, проживающий длительное время и ведущий совместное хозяйство, может претендовать на долю. Особенно если докажет, что вкладывался в ремонт, в улучшение. Твоя Катя дизайнер, она наверняка уже всё обмерила и составила планы переустройства. Мы не дураки, Алексей. Мы видим, куда ветер дует.
Они говорили чётко, сыгранно, как по нотам. Каждое слово било в одну и ту же точку — его чувство вины перед матерью, его страх за неё, его растерянность.
— Что вы хотите? — тихо спросил он, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
Ирина и Сергей переглянулись.
— Мы хотим обезопасить маму, — сказала Ирина. — Поэтому есть два варианта. Первый — мы идём до конца. Полиция, суд, побои, иск о выселении и признании Кати утратившей право пользования жильём. С соответствующими статьями в её биографии. И, разумеется, мама немедленно переписывает квартиру на нас с Сергеем. Чтобы у алчных людей даже мысли не возникло.
Алексей слушал, и ему становилось физически плохо.
— А второй? — выдохнул он.
— Второй — мы забираем заявление из полиции. Катя добровольно, официально, через нотариуса отказывается от каких-либо претензий на это жильё. Навсегда. И съезжает. А мама, для полного спокойствия, даёт Сергею доверенность на управление всем своим имуществом. Чтобы в случае чего, мы могли оперативно защитить её интересы. Без доверенности — никак. Это наше условие.
— Мама, — обратился Алексей к Галине Петровне, ища в её глазах поддержки. — Ты же не хочешь этого? Доверенность… Это же…
Мать не выдержала его взгляда. Она опустила глаза в колени, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий.
— Алёшенька… Я боюсь… — прошептала она. — После того, что было… Я одна… Я не справлюсь… Пусть Серёжа помогает. Он мужчина, он разберётся.
— Видишь? — с лёгким триумфом в голосе произнесла Ирина. — Мама сама хочет защиты. От тебя, кстати, тоже. Потому что ты ослеплён и не видишь очевидного. Ты выбирай. Или твоя жена, которая подняла руку на старую больную женщину. Или твоя семья. Мать, сестра. И нормальная, спокойная жизнь для мамы в её же доме.
Алексей закрыл лицо руками. В голове стоял гул. Перед ним был не выбор, а расщелина. С одной стороны — Катя, её лицо, искажённое ужасом, и её шёпот: «Я ничего такого не делала». Но это могли быть просто детские отговорки. С другой — мать со сломанной рукой, её слёзы, её страх. И железная, неопровержимая логика Ирины и Сергея.
Он поднял голову. Его взгляд упал на лицо матери — беспомощное, испуганное.
— Хорошо, — хрипло сказал он. — Уберите заявление из полиции. Катя… Катя съедет. Навсегда.
Ирина удовлетворённо кивнула.
— Умное решение. Мама, — она мягко коснулась плеча матери, — ты слышишь? Всё будет хорошо. Давай только подпишем тут бумажечки для твоего же спокойствия.
Галина Петровна, не глядя на сына, кивнула. Сергей с деловым видом пододвинул к ней ручку. Алексей видел, как дрожащая рука матери выводит на листе с доверенностью свои фамилию, имя и отчество. Каждая буква давалась ей с мучительным усилием. Он хотел крикнуть «стой», вырвать бумагу, но его тело будто окаменело. Он предал Катю. Теперь он наблюдал, как предают его мать. И он был соучастником.
Через час, когда бумаги были подписаны, а Сергей аккуратно сложил их в свой кожаный портфель, Алексей вышел на лестничную клетку. Он набрал номер Кати. Трубку взяли не сразу.
— Алло, — её голос был тихим, ровным, безжизненным.
— Кать… Это я. Ты… где?
— У Лены, — коротко ответила она. Лена — её подруга со студенческих лет.
— Я… — он искал слова, но нашел только безжалостную формулировку сестры. — Нам нужно прекратить это. Ты не можешь больше жить с мамой. После всего, что случилось.
На том конце провода повисла долгая, гнетущая пауза.
— То есть ты веришь им, — наконец сказала Катя. Не спросила. Констатировала.
— Маме сломали руку! Её свидетельница! Что я должен думать?
— Ты должен был думать, — очень тихо произнесла она. И положила трубку.
Алексей опустился на ступеньку и зарыл лицо в ладонях. Где-то в глубине души, под слоями ярости, обиды и вины, что-то маленькое и несогласное подавало голос. Оно спрашивало: почему Катя так молчала? Почему не кричала, не оправдывалась, не клялась? Почему в её голосе сейчас была не злость, а… усталая обречённость? И ещё один вопрос, страшный и крамольный: а зачем Ирине так рьяно потребовалась именно эта доверенность? Для «защиты» матери? Или для чего-то ещё?
Но он заглушил эти вопросы. Заглушил тем самым криком, что ещё стоял у него в ушах: «Ты подняла руку на мою мать!». Этого было достаточно. Этого должно было быть достаточно.
Пустота в комнате была звонкой. Алексей стоял на пороге и слушал её. Она гудела в ушах, смешиваясь с остатками утренней головной боли от невыспанной ночи и дешёвого коньяка. Солнечный луч, беспрепятственно падающий теперь на ламинат, выхватывал из пыли прямоугольники и квадраты — следы той жизни, что отсюда вырвана с корнем. Он должен был навести порядок. Выбросить оставшиеся мелочи, пропылесосить, стереть последние воспоминания. Чтобы маме, когда она выйдет из своей спальни, не было больно смотреть.
Он начал механически, без мысли. Собрал в картонную коробку несколько забытых Катиных заколок, ручку с пересохшим стержнем, пару прочитанных журналов по интерьерам. Потом взялся за шкаф. Его половина была заполнена, её — зияла пустотою. На верхней полке, заваленная его же старыми свитерами, лежала папка. Он потянул за неё, и оттуда выскользнул и упал на пол небольшой, в тканевом переплёте блокнот.
Алексей наклонился и поднял его. Это был скетчбук Кати. Она всегда носила его с собой, записывала идеи, делала эскизы, помечала мысли. Он собирался отложить его в сторону, к прочим вещам, которые, вероятно, придётся как-то передать. Но папка раскрылась, и из неё выпал ещё один, старый школьный альбом в картонной обложке, уже потрёпанный. Видимо, она перекладывала свои старые записи.
Он открыл скетчбук. На первых страницах — наброски их старой съёмной квартиры, попытки расставить мебель по-новому, чтобы вместить невмещаемое. Потом шли эскизы какой-то студии, видимо, рабочего проекта. И вдруг, среди профессиональных записей, на полях, его взгляд уловил знакомое имя. Галина Петровна.
Почерк был быстрым, нервным, сделанным, судя по всему, впопыхах. «Разговорилась сегодня с Галиной Петровной за чаем. Алёша на работе. Она какая-то совсем подавленная. Говорила, что Ирина снова приезжала, о чём-то долго и настойчиво говорила в спальне. После её отъезда мама плакала. Спрашивала у меня странно: «Катюша, а если я умру, вы с Алёшей квартиру продадите?» Успокаивала её как могла. Сказала, что мы её никуда не отдадим. Но у неё какой-то животный страх в глазах. Не похоже на обычную старческую тревогу».
Алексей медленно опустился на край кровати. Солнечный луч горел у него на коленях. Он перевернул страницу. Дата — две недели назад.
«Опять тяжёлый разговор с Г.П. Ирина давит. Оказывается, дело не только в нас. Есть ещё какие-то старые расписки. Говорит, что её покойный брат, дядя Алёши, много лет назад брал у их родителей крупную сумму. Деньги не вернул. А расписки остались. Ирина где-то их откопала и теперь тычет ими маме в лицо, говорит, что это позор для семьи, что нужно всё «урегулировать» и «сохранить честь». Мама в панике. Не понимаю, при чём тут мы и квартира. Но связь чувствуется. Нужно осторожно расспросить Алёшу, знает ли он что-то».
Алексей перечитал записи ещё раз. И ещё. Слова прыгали перед глазами: «животный страх», «давит», «старые расписки», «позор для семьи». В голове, тупой от похмелья и горя, что-то с трудом начало шевелиться. Он всегда знал, что отец его матери, его дед, был человеком строгим и принципиальным. И что младший брат матери, дядя Миша, был чёрной овцой семьи — вечные долги, сомнительные предприятия. Но чтобы были какие-то расписки… И чтобы Ирина использовала их сейчас…
Он отшвырнул скетчбук, как будто он обжёг пальцы, и схватился за старый альбом. Листал его наугад. Ученические стихи, вырезки из журналов, снова эскизы. И вдруг — ещё одна запись, уже явно более поздняя, сделанная всего пару месяцев назад, до их переезда. «Разговор с Алёшей о переезде к его маме. Он рад. Я боюсь. Не того, что будем жить с его матерью. А того, что уже сейчас чувствую — это не просто переезд. Это вступление на минное поле. Его сестра смотрит на эту квартиру как на свой законный куш. Мы для неё — оккупанты. Нужно быть готовой ко всему. Держать ухо востро. И, кажется, маме нужна не просто помощь по хозяйству. Ей нужна защита. От её же дочери».
У Алексея перехватило дыхание. Катя не параноила. Она видела, понимала, анализировала всё с самого начала. И молчала. Почему? Чтобы не сеять рознь? Чтобы дать ему самому разобраться? Или потому что знала — он не поверит?
Он вскочил и несколькими шагами пересек коридор. Дверь в комнату матери была прикрыта. Он постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл.
Галина Петровна сидела в кресле, укутанная в тот же плед, и смотрела в стену. Гипс на её руке казался громадным и нелепым.
— Мама, — голос Алексея прозвучал хрипло. — Что за расписки? О чём ты говорила Кате?
Мать вздрогнула, как пойманный на месте преступления ребёнок. Её глаза метнулись к двери, будто проверяя, не стоит ли там Ирина.
— О чём ты… Какие расписки? Не знаю я ничего, — она попыталась отмахнуться здоровой рукой, но жест получился слабым, беспомощным.
— Мама, пожалуйста! — Алексей опустился перед её креслом на колени, заглядывая в лицо. — Я читал Катины записи. Она писала, что Ирина тебя чем-то запугивает. Старыми долгами дяди Миши. Это правда?
Слёзы медленно и бесшумно потекли по морщинистым щекам Галины Петровны. Она кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Зачем? Что она хочет?
— Она… она говорит, что это позор, — прошептала мать. — Что если об этом узнают, все будут тыкать в нас пальцами. Что папа в гробу перевернётся. Что нужно «замять историю». А чтобы замять… чтобы замять, нужно квартиру переоформить. На неё и Серёжу. Чтобы кредиторы, если объявятся, не могли предъявить претензии к наследству. Глупость всё это, я знаю… Миша всё давно отдал, ещё перед смертью… но бумаги эти… они настоящие. И она их нашла.
Алексей почувствовал, как по спине ползёт холодная, липкая волна. Так вот оно что. Не просто алчность. Алчность, прикрытая шантажом. Идеальная душегубка для совестливой, старой женщины, всю жизнь боявшейся скандалов и «что люди скажут».
— И из-за этой угрозы «позора» ты… подписала доверенность? — с трудом выдавил он.
— Она сказала, что это временно! — всплеснула руками Галина Петровна. — Для безопасности! Чтобы я, старуха, не натворила глупостей под давлением! А потом… а потом они помогут всё уладить, и доверенность уничтожат. Алёшенька, она же дочь… она же не обманет…
В её голосе звучала такая наивная, такая детская надежда, что у Алексея сжалось сердце. Он смотрел на мать — слабую, запуганную, обманутую, — и в нём впервые за всё это время ярость сменилась не на вину, а на что-то другое. На холодную, трезвую решимость.
— Мама, — тихо, но очень чётко сказал он. — Катя не толкала тебя. Да?
Галина Петровна замерла. Её взгляд стал бегающим, испуганным. Она отвела глаза.
— Я… я не помню хорошо, Алёшенька. У меня голова кружилась… Всё как в тумане… Ирина говорит…
— Забудь, что говорит Ирина! — он не повысил голос, но каждое слово упало, как камень. — Вспомни. Ты сидела за столом. Катя стояла у окна. Что было на самом деле?
Долгая пауза. Тишину нарушало лишь прерывистое дыхание старушки.
— Я… я потянулась за чашкой… и всё поплыло… — она закрыла глаза. — Катя… Катя была далеко. Она бросилась ко мне… но я уже падала… А потом… потом Ирина кричала… Так страшно кричала…
Она открыла глаза, и в них стоял чистый, незамутнённый ужас. Но теперь это был ужас не перед Катей, а перед тем, что прозвучало в её собственных словах.
— Ох, Алёшенька… Что же мы наделали? — простонала она.
Алексей поднялся с колен. В груди у него было пусто и холодно. Но в этой пустоте уже не было места сомнениям. Была лишь картина, складывающаяся в чёткую, безобразную мозаику. Шантаж. Ложь. Подлог. И доверенность на квартиру, которую его мать подписала под давлением, будучи в состоянии страха и помутнения сознания после травмы.
Он подошёл к окну и увидел внизу, во дворе, машину Сергея. Из неё вышла Ирина с сетками из магазина. Она шла уверенной, быстрой походкой хозяина жизни.
— Мама, — не оборачиваясь, сказал Алексей. — Где эти расписки? У тебя?
— Нет… Ирина забрала. Говорит, что будет хранить в надёжном месте.
— Конечно, — горько усмехнулся Алексей. — Надёжном.
Он повернулся и взял со стола блокнот Кати.
— Я заберу это. И, мама… Ни слова Ирине о нашем разговоре. Ни слова. Ты ничего не помнишь, ты растеряна, тебе плохо. Поняла?
Галина Петровна кивнула, сжимая в нервных пальцах край пледа. В её глазах, помимо страха, появилась крошечная, слабая искра надежды.
Алексей вышел из комнаты, крепко сжимая в руке тканевую обложку. Теперь у него были вопросы. Много вопросов. Но главный из них звучал уже по-другому. Раньше он был: «Как она могла?» Теперь он стал: «Как я мог поверить?»
И следующий шаг был очевиден. Ему нужно было увидеть Катю. Но прежде чем идти с повинной головой, ему нужны были факты. Не догадки из старого блокнота, а неопровержимые доказательства. И он смутно начинал понимать, где их можно искать. Всё, что нужно, — это найти ключ. Ключ к той самой записи, о которой Катя так таинственно молчала, когда на неё обрушились все обвинения.
Встреча была назначена в безликой кофейне у метро, на нейтральной территории. Алексей пришёл на полчаса раньше, пил холодный, уже выдохшийся кофе и неотрывно смотрел на вход. В руке он сжимал свёрнутый в трубку старый блокнот Кати, как талисман или как доказательство собственной слепоты.
Она вошла тихо, но он заметил её сразу. Катя казалась меньше ростом, как будто её сжали за эти несколько дней. Лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами — тёмные тени, но держалась она с прямой, почти неестественной осанкой. Она увидела его, на секунду замерла у порога, затем направилась к столику, избегая встречаться с ним взглядом.
— Привет, — сказала она, садясь напротив и не снимая лёгкого пальто.
— Привет, — ответил Алексей. Голоса у них звучали приглушённо, словно они говорили в библиотеке. — Спасибо, что согласилась прийти.
— Ты сказал, что это важно. Что нашёл что-то моё.
Он протянул ей блокнот. Она взглянула на обложку, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли грусть, то ли досада.
— Я убирал комнату, — начал он, чувствуя, как слова прилипают к горлу. — Нашёл. Прочитал. Про расписки. Про то, как мама боялась. Почему ты мне ничего не сказала?
Катя медленно провела пальцем по потёртому переплёту.
— Сказала бы — ты назвал бы это паранойей и домыслами. Или, что ещё хуже, попыткой поссорить тебя с сестрой. У тебя в голове тогда была простая и удобная картина: я — злая невестка, они — заботливые родственники. Кто же добровольно откажется от такой простоты?
Её слова резали не злобой, а холодной, безжалостной точностью. Алексей не нашёл, что возразить.
— Я был слепым идиотом, — выдохнул он, глядя в стол.
— Да, — просто согласилась Катя. — Но это уже не самое главное. Зачем ты позвал меня, Алексей? Чтобы извиниться? Извинения уже ничего не изменят.
Он поднял на неё глаза. В её взгляде не было ни ожидания, ни надежды. Была лишь усталая готовность выслушать и уйти.
— Я хочу понять, что произошло на самом деле в тот день, — сказал он, набираясь решимости. — Мама… мама проговорилась. Сказала, что ты была далеко, что у неё закружилась голова и она упала сама. Что ты бросилась её ловить.
Катя внимательно посмотрела на него, словно оценивая, стоит ли тратить силы.
— И что? Ты теперь веришь ей, а не своей сестре? Удобно. А если бы она не проговорилась, ты до сих пор считал бы меня чудовищем.
— Катя, прошу! — его голос дрогнул. — Я знаю, что виноват. Я сказал тебе ужасные вещи. Я… я разрушил всё. Но мне нужна правда. Вся правда. Ирина хочет через доверенность продать квартиру. Они давят на маму. Этим распискам, оказывается, лет двадцать, дядя Миша всё давно вернул, но они используют их как дубину. Это уже не просто склока. Это…
— Это мошенничество и шантаж, — закончила за него Катя своим тихим, ровным голосом. — Я знаю.
— Откуда? — удивился он.
Она на секунду закрыла глаза, будто собираясь с мыслями, а потом произнесла то, чего Алексей никак не ожидал.
— В тот день, когда Галине Петровне стало плохо в первый раз, после больницы, она позвала меня к себе. Она была в панике. Не из-за здоровья. Она сказала: «Катюша, я боюсь оставаться одна. Не потому что плохо станет. А потому что боюсь их прихода. Они приходят, когда я одна, и говорят страшные вещи». Она попросила меня о странной услуге. Установить в прихожей маленькую камеру. Не скрытую, а такую, которую видно. Чтобы она, сидя в своей комнате, могла с телефона видеть, кто приходит. Чтобы чувствовать себя в безопасности. Чтобы был хоть какой-то свидетель.
Алексей слушал, затаив дыхание.
— И ты установила?
— Да. Маленькую Wi-Fi камеру. Прикрутила её на верхнюю полку в прихожей, у самого потолка в углу. Она была на виду. Мы специально выбрали модель с маленьким светодиодом, чтобы было видно, когда она работает. Галина Петровна сказала, что если Ирина спросит, скажет, что это для контроля уборки, чтобы незваные гости не ходили по грязному полу. Ирина, кажется, так и не обратила на неё внимания, приняла за какую-то новомодную безделушку.
В голове у Алексея всё завертелось. Камера. В прихожей. В тот самый день.
— И… и в тот день, когда всё случилось… она работала? — едва выговорил он.
— Она работала всегда, когда никого не было дома или когда мама одна. В тот день, — Катя сделала паузу, и в её голосе впервые прорвалась сдержанная боль, — в тот день я как раз собиралась её отключить. У меня был срочный звонок от клиента, я вышла в нашу комнату за ноутбуком. Я видела по телефону, что в прихожей никого нет. Я оставила сумку с ноутбуком у выхода, чтобы после разговора сразу уйти, и вернулась на кухню. Через несколько минут всё и случилось. А потом пришла Ирина. И началось.
Алексей уставился на неё.
— То есть… запись всего этого есть?
— Данные сохранялись в облачном сервисе. На семь дней, потом автоматически перезаписывались. Доступ был с моего телефона и с телефона Галины Петровны.
— И ты… ты всё это время знала, что есть доказательство? И молчала? Когда я кричал на тебя? Когда тебя выгоняли? — в его голосе зазвучало недоверие, почти возмущение.
Катя наконец взглянула на него прямо. В её глазах он увидел не обиду, а бесконечную, леденящую усталость.
— Что я должна была сделать, Алексей? Кричать: «А вот погодите, я вам всё докажу!»? Предъявить запись Ирине? Или тебе? Ты бы посмотрел её? В тот вечер, когда ты орал на меня, что я подняла руку на твою мать, ты бы сел и беспристрастно изучил доказательства? Или ты бы вырвал у меня телефон и разбил его об стену?
Он не нашёл, что ответить. Она была права. В тот вечер он был неспособен ни на что, кроме слепой ярости.
— И потом, — продолжила Катя тише, — это была не моя запись. Это была запись, сделанная по просьбе твоей матери, для её безопасности. Это её право решать, что с ней делать. Моё право — хранить пароль от облака, который знали только мы вдвоём. После того как ты меня выгнал, я зашла в приложение и сменила пароль. Чтобы даже при удалённом доступе с её телефона никто не мог стереть файлы. А сама запись… Я не смотрела её. Я не могла. Мне было слишком страшно переживать это снова. Я просто знала, что она есть.
Алексей почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Эта хладнокровная, выверенная выдержка обескураживала его больше, чем истерика.
— Где запись сейчас? — спросил он хрипло.
— В облаке. Пароль у меня. И он должен был остаться у меня, пока Галина Петровна сама не попросит его вернуть. Но теперь… теперь, судя по тому, что ты рассказываешь про доверенность и давление, она вряд ли попросит. Она слишком запугана.
— Дай мне пароль, — быстро сказал Алексей. — Я должен это увидеть. Я обязан.
Катя покачала головой.
— Нет.
— Катя, прошу! Это же всё докажет! Мы вернём доверенность, остановим их!
— «Мы»? — она мягко, но безжалостно подняла бровь. — Какое «мы»? Ты сам сказал: «Ты не можешь больше жить с мамой. После всего, что случилось». Ты принял сторону. Ты сделал свой выбор. Моя роль в этой войне закончилась в тот момент, когда ты поверил им, а не мне. Теперь это твоя война. Твоя и твоей матери.
— Но это несправедливо! — вырвалось у него.
— А что было справедливого в том, как со мной поступили? — её голос оставался тихим, но каждое слово било точно в цель. — Ты хочешь справедливости — ищи её сам. Ключ к ней у твоей матери. Если она захочет и сможет им воспользоваться. Если не захочет… значит, её выбор — жить в страхе и отдать всё Ирине. И это тоже её право.
Она взяла свой блокнот, встала и надела перчатки.
— Подожди! — Алексей вскочил. — Хотя бы скажи… что на записи? Как всё было на самом деле?
Катя остановилась и обернулась. В её взгляде была странная смесь жалости и отстранённости.
— Я тебе уже сказала. Галина Петровна закружилась и упала. Я не успела её поймать. А Ирина… Ирина вошла не тогда, когда ты думаешь. Она была в квартире раньше. Она ждала в спальне. И вышла именно в тот момент, когда всё уже случилось. А дальше… дальше ты знаешь. Она начала кричать. И всё пошло по её сценарию.
Она повернулась, чтобы уйти.
— Пароль, Катя! Один лишь пароль!
— Спроси у матери, — бросила она через плечо. — Если она всё ещё доверяет тебе больше, чем им, она его тебе даст. Если нет… Значит, вы с ней по разные стороны баррикад. И я не собираюсь ввязываться в эту битву снова. Мне слишком дорого это уже стоило.
И она вышла из кофейни, растворившись в потоке людей на улице. Алексей остался стоять у стола, ощущая полную, оглушающую беспомощность. Правда была так близко. Она висела в цифровом облаке где-то в небесах, защищённая паролем из смеси букв и цифр. И ключ от этой правды лежал не в кошельке Кати, а в искалеченном страхом сердце его собственной матери.
Он сел, опустив голову на руки. Война не закончилась. Она только что перешла в новую, решающую фазу. И теперь ему предстояло в одиночку убедить свою мать совершить самое трудное в её жизни — перестать бояться и дать ему оружие против её же дочери. И он даже не был уверен, что у него хватит на это сил и слов.
Тишина в квартире после разговора с Катей была иной. Раньше она давила, теперь — звала к действию. Алексей ходил из угла в угол, слова жены отдавались в нём чёткими, неумолимыми ударами. «Спроси у матери. Если она всё ещё доверяет тебе…» Доверяет ли? Он предал её, позволив запугать и вынудить подписать бумаги. Он обманулся сам и стал соучастником обмана против неё. Какой уж тут доверять.
Он подошёл к окну в гостиной. Во дворе, на скамейке у подъезда, сидела Ирина. Она разговаривала по телефону, активно жестикулируя, время от времени бросая взгляд на окна их квартиры. Дежурство. Она караулила. Чтобы мать не передумала. Чтобы он не наговорил лишнего. Алексей отвернулся от окна, и его взгляд упал на прихожую. На ту самую верхнюю полку в углу у потолка. Теперь он видел её: маленькую, чёрную, приземистую коробочку с крошечным тёмным глазком объектива. Камера. Она всё видела. И он, слепой, проходил мимо неё десятки раз, не замечая.
Ему нужно было поговорить с матерью. Не когда Ирина вернётся. Сейчас. Пока они одни.
Дверь в её комнату была, как обычно, прикрыта. Он постучал.
— Войди, — тихо отозвался голос изнутри.
Галина Петровна сидела в своём кресле. Гипс на руке казался ещё более громоздким и неуклюжим. Она смотрела не на телевизор, а куда-то внутрь себя, и выражение лица у неё было такое, будто она слушает далёкую, неприятную музыку.
— Мама, нам нужно поговорить. Серьёзно, — сказал Алексей, присаживаясь на краешек кровати напротив.
— Ирина скоро вернётся, — машинально ответила мать, её взгляд скользнул в сторону окна.
— Пусть. Мне важно поговорить с тобой. Наедине.
Она медленно перевела на него глаза. В них читалась усталость, глубокая, вымотавшая.
— О чём, Алёшенька? Всё уже решено. Доверенность подписана. Катя уехала. Чего ещё?
— Всё решено неправильно, мама. И ты это знаешь.
Она попыталась отвести взгляд, но он не отпускал.
— Я говорил с Катей.
При имени невестки Галина Петровна вздрогнула, словно от щелчка.
— Зачем? Она же… она ведь злится на нас.
— Она не злится. Она… устала. И рассказала мне кое-что. Про камеру.
Лицо матери исказилось от мгновенного, животного страха. Она инстинктивно оглянулась на дверь, понизив голос до шёпота.
— Тихо! Не говори… Ирина не должна знать…
— Почему? — так же тихо, но настойчиво спросил Алексей. — Это же твоя камера. Ты попросила её установить для своей безопасности. Разве не так?
Галина Петровна кивнула, сжав в нервных пальцах край пледа.
— Так. Я… я боялась. Когда одна остаюсь. Они приходят, и… и говорят такие вещи. Про расписки. Про позор. Про то, что я плохая мать и сестра. Катя предложила. Сказала, буду видеть, кто зашёл, и хоть не так страшно.
— И она установила. И данные сохранялись в интернете. В облаке. И доступ был с твоего телефона.
Мать снова кивнула, уже почти неотрывно глядя на него.
— Мама, — Алексей наклонился вперёд. — Запись того дня есть. Всё, что произошло на кухне и в прихожей, записано. Камера всё видела.
Глаза Галины Петровны наполнились слезами.
— Я знаю… Я потом… Я хотела посмотреть… Но не смогла. Не знала, как. А потом Ирина была тут постоянно, телефон мой почти всегда у неё в руках… «Помогала» настроить…
— Пароль, мама. Катя сменила пароль от облака, чтобы никто, даже с твоего телефона, не мог стереть запись. Но старый пароль ты должна была знать. Тот, что был изначально. Катя сказала, что записала его для тебя.
Слёзы покатились по щекам старушки. Она бессильно опустила голову.
— Листочек… Я спрятала… В книге. В старой Библии, на полке. Боялась, что найдут.
Алексей встал, подошёл к книжному шкафу в углу комнаты. Среди потрёпанных томов классиков и сборников кулинарных рецептов он нашёл массивную, в кожаном переплёте Библию, доставшуюся матери от её родителей. Аккуратно раскрыл её. Между страницами Ветхого Завета лежал сложенный вчетверо клочок бумаги из блокнота с цветочным рисунком на полях. На нём чётким почерком Кати был написан адрес электронной почты и пароль: смесь латинских букв и цифр.
Он взял листок и вернулся к матери.
— Вот он. Ключ к правде. Катя говорит, что на записи видно, как всё было на самом деле. Что ты упала сама. Что она не виновата. И что… Ирина была в квартире раньше. Она ждала.
Галина Петровна закрыла лицо здоровой рукой. Её плечи затряслись.
— Ох, Алёшенька… Прости меня… Старая, глухая, слепая дура…
— Не тебе меня просить, мама. Мне тебя просить нужно. И Катю. Но сначала нужно посмотреть эту запись. Нужно точно знать, что там.
Он протянул ей листок.
— Ты должна это сделать. Сама. Или дай мне пароль. Я посмотрю. Но решение — за тобой. Если мы посмотрим, то узнаем правду. И тогда мы сможем остановить Ирину. Вернуть доверенность. Защитить тебя и твой дом по-настоящему. А если нет… — он сделал паузу. — Если нет, то Ирина скоро, очень скоро, придёт и скажет, что по доверенности продаёт квартиру. Чтобы «избавить тебя от хлопот» или «оплатить лечение». И ты останешься ни с чем. В полной их власти.
Он говорил жёстко, не сглаживая углов. Теперь было не время для полутонов.
— Они же родные… — прошептала мать, всё ещё закрывая лицо.
— Родные так не поступают, — отрезал Алексей. — Родные не шантажируют старыми бумажками. Родные не подставляют и не лгут, чтобы отнять жильё. Катя, которую ты боялась и которую я обвинил, — вот она установила тебе камеру, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. От твоих же родных. Подумай об этом.
Он видел, как в ней идёт борьба. Страх перед Ириной, перед скандалом, перед «позором» боролся с нарастающим осознанием ужаса ситуации и с проблеском надежды.
— А если… если на записи что-то не так? — выдохнула она, наконец опуская руку. Её глаза были полны страха, но уже не только перед Ириной, а перед самой правдой.
— Тогда… тогда я буду знать, что ошибался дважды. И мы отдадим Ирине всё. Но, мама, — он взял её холодную, дрожащую руку в свои, — мы уже почти всё отдали. Нам терять нечего. Кроме правды.
Долгая тишина. За окном пролетела ворона, каркая. Где-то хлопнула дверь подъезда. Галина Петровна глубоко вздохнула, подняла на сына мокрые от слёз глаза и кивнула. Словно с неё сняли тяжёлую ношу, под которой она уже готова была согнуться.
— Бери пароль, — прошептала она так тихо, что он скорее угадал, чем услышал. — Посмотри. И… и если там правда… сделай так, чтобы это прекратилось. Я больше не могу, сынок. Не могу.
Алексей крепко сжал её руку.
— Хорошо, мама. Я всё сделаю. Но ты должна сделать кое-что для меня.
— Что?
— Когда Ирина вернётся, ты не должна подавать виду. Ни слова о камере, ни слова о записи, ни слова о нашем разговоре. Ты устала, тебе больно, ты хочешь спать. Ты ничего не решаешь и ничего не помнишь. Ты просто очень устала. Поняла?
Она кивнула с обречённой покорностью солдата, идущего в свой последний бой.
— Поняла.
Алексей встал, зажав в кулаке драгоценный клочок бумаги. Пароль жёг ему ладонь. Правда была теперь в шаге от него. Всего один клик, один вход в систему — и он увидит всё своими глазами. Увидит, как рухнул его мир, и поймёт, кто его разрушил на самом деле.
Он вышел из комнаты, прошёл в бывшую свою спальню и закрыл дверь на ключ. Сесть за ноутбук сейчас, пока Ирина гуляет во дворе, было слишком рискованно. Он прислушался. В квартире было тихо. Лишь доносилось сдержанное всхлипывание матери за стеной.
Он подошёл к своему рюкзаку, достал ноутбук, но не открывал его. Вместо этого он достал телефон и вбил в поиск название облачного сервиса, указанного на бумажке. Потом аккуратно, буква за буквой, ввёл длинный пароль в поле на маленьком экране. Палец завис над кнопкой «Войти».
Один клик. И обратного пути не будет. Он узнает, кто его жена на самом деле. И кто его сестра.
Он сделал глубокий вдох и нажал.
Алексей сидел на краю кровати в бывшей их с Катей комнате, уперев локти в колени. Экран ноутбука на тумбочке светился холодным синим светом, освещая его напряжённое, бледное лицо. В ушах всё ещё стоял шум — нервный, пульсирующий. Он переписал пароль с бумажки в приложение на телефоне, вошёл в облачный сервис и нашёл папку с названием «Камера_Прихожая». Внутри был список файлов, отсортированных по датам. Его пальцы, холодные и непослушные, скользнули по тачпаду, отыскивая тот самый день.
Он нашёл его. Файл с отметкой времени, начинавшийся за полчаса до инцидента. Алексей подключил наушники, сделал глубокий, прерывистый вдох и запустил воспроизведение.
На экране запечатлелся статичный вид прихожей с высокого угла у потолка. Картинка была чёткой, в хорошем разрешении. Видны были участок двери в квартиру, начало коридора, ведущего на кухню, и краешек вешалки. Было тихо. Временами в кадр заходила Галина Петровна — видно было, как она, сгорбившись, прошла из своей комнаты на кухню и обратно с чашкой. Потом в кадре появилась Катя. Она шла из гостиной в прихожую, держа в руках свою сумку-рюкзак и ноутбук в чехле. Алексей узнал ту самую сумку, о которой она упоминала. Катя поставила ноутбук на пол у двери, а сумку повесила на крючок. Затем она достала из кармана телефон, поднесла его к уху, её губы зашевелились — видимо, ответила на звонок. Она кивнула, что-то сказала в трубку и, всё ещё разговаривая, повернулась и ушла обратно в сторону кухни, скрывшись из кадра. На часах в углу видео прошло несколько минут.
И тут произошло то, от чего у Алексея похолодело внутри. Дверь в квартиру, которая была в кадре, тихо, без скрипа, приоткрылась. Вошла Ирина. Она была не в пальто, а в домашней кофте, на ногах — тапочки. Она вошла не как гость, а как хозяйка — бесшумно, быстро оглядевшись. Она даже не посмотрела в сторону камеры. Затем, прислушавшись, она скользнула в коридор и скрылась из виду, явно направляясь не на кухню, а в сторону спальни матери. То есть она была в квартире ещё до того, как всё случилось. Она ждала.
Алексей прикусил губу до боли. Он прибавил громкость в наушниках. Со стороны кухни доносились приглушённые голоса — обычный разговор Кати и матери. Ничего напряжённого. Потом, спустя минут десять, раздался негромкий, но отчётливый звук — стук или скрежет стула, а следом — приглушённый, испуганный вскрик Галины Петровны. И почти сразу — быстрые шаги. В кадр, из коридора со стороны кухни, вбежала Катя. Лицо её было искажено испугом. Она бросилась не вперёд, а в сторону, за пределы кадра, туда, где был вход на кухню. Слышался её голос: «Галина Петровна! Держитесь!»
Потом — тяжёлый, глухой звук падения. И тишина на пару секунд.
И вот тогда, в тишине, из того же коридора, откуда вышла Катя, показалась Ирина. Она шла не быстро, а нарочито медленно, её лицо было сосредоточенным, внимательным. Она подошла к границе кадра, заглянула на кухню, и её лицо вдруг исказилось в совершенной, театральной гримасе ужаса.
— БОЖЕ МОЙ! МАМА! — её крик, громкий и пронзительный, оглушительно ударил по наушникам. — ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА, КАТЯ? ТЫ ЕЁ ТОЛКНУЛА!
Катя появилась в кадре снова. Она стояла на коленях, склонившись над лежащей матерью, её руки растерянно замерли в воздухе. Она подняла голову на крик Ирины, и на её лице был шок, полное непонимание.
— Я… я не… она упала! — крикнула Катя в ответ, но её голос был заглушён истерикой сестры.
— ВРЁШЬ! Я ВСЁ ВИДЕЛА! — вопила Ирина, подбегая и намеренно вставая между камерой и Катей, частично загораживая обзор. — ТЫ СИДЕЛА У НЕЁ НАД ДУШОЙ, ОРАЛА, А ПОТОМ ТОЛКНУЛА! ОТОЙДИ ОТ НЕЁ! НЕ ТРОГАЙ ЕЁ!
Ирина резким, агрессивным движением оттолкнула Катю за плечо. Катя, не ожидавшая этого, потеряла равновесие и откинулась назад, упав на край дивана, который был в кадре. Это было то самое «отталкивание», которое Ирина позже описывала как «наглую агрессию» и «попытку скрыть следы преступления». На самом же деле Катя лишь беспомощно отлетела от этого удара.
Далее на записи была лишь суматоха: Ирина, рыдая, склонилась над матерью, Катя вскочила с дивана и металась между телефоном в прихожей и кухней, её лицо было белым, глаза — огромными от ужаса. Потом приехала скорая, потом появился он сам — запыхавшийся, испуганный Алексей. Он видел, как на записи он, не разобравшись, схватил Катю за руку и что-то кричал ей в лицо. Видел, как она, не сопротивляясь, просто смотрела на него, и в её взгляде не было уже ничего — ни надежды, ни даже обиды. Пустота.
Запись закончилась. Алексей сидел неподвижно. Он вынул наушники, и в комнате воцарилась оглушительная тишина. Внутри у него всё перевернулось, сжалось в тугой, болезненный комок. Он видел. Он видел всё. Ирина вошла заранее. Мать упала сама. Катя бросилась помогать. Ирина оттолкнула Катю и начала вопить ложь. А он… он стал её главным орудием, её подручным палачом.
Волна тошноты подкатила к горлу. Он вскочил и едва успел добежать до туалета. Его вырвало — горькой желчью и бесконечным, всепоглощающим стыдом. Он стоял на коленях на холодном кафеле, опёршись лбом о край унитаза, и его трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Перед глазами стояло лицо Кати в тот вечер. Её шёпот: «Я ничего такого не делала». И его собственный рёв, полный праведного, слепого гнева: «Ты подняла руку на мою мать!»
Какой же он был дурак. Слепой, самовлюблённый, легкоуправляемый дурак. Он позволил сестре сыграть на самых его тёмных, базовых инстинктах — защите матери. Он стал марионеткой в её грязной, меркантильной игре. Он разрушил свой брак, растоптал доверие женщины, которая любила его, и предал собственную мать, отдав её на растерзание шантажистам.
Слёзы, горячие и едкие, хлынули сами. Он рыдал, сдавленно, беззвучно, бьюсь головой о холодную пластмассу. Он рыдал не только от стыда, но и от ярости. Ярости, которая теперь, очищенная от лжи, обрела фокус и силу. Она была направлена не в пустоту, а на чёткую цель. На Ирину. И на Сергея.
Когда приступ прошёл, он поднялся, сполоснул лицо ледяной водой и посмотрел на себя в зеркало. В отражении смотрел на него незнакомый человек — с красными, опухшими глазами, но с твёрдым, каменным выражением вокруг рта. Жалость к себе кончилась. Кончилось время сомнений и нерешительности.
Он вернулся в комнату, сел за ноутбук и сделал несколько чётких действий. Скачал файл с записью на флешку. Сделал ещё две копии — в другой облачный сервис и на свой телефон. Он был юристом не по профессии, но теперь понимал: доказательство нужно дублировать и хранить в недоступных для врага местах.
Потом он взял телефон и снова зашёл в облако. Нашёл тот же файл и с помощью встроенного редактора вырезал несколько ключевых фрагментов: вход Ирины до происшествия, момент падения Галины Петровны (где было видно, что Катя далеко), театральный крик Ирины и её толчок Кати. Смонтировал короткий, двухминутный ролик, где была вся суть. Этот ролик он сохранил отдельно.
Закончив, он поднял голову и прислушался. В квартире было тихо. Ирина, должно быть, ещё гуляла во дворе или ушла по своим делам. Мать, наверное, спала или просто лежала в оцепенении.
Алексей встал, подошёл к окну и посмотрел вниз. Скамейка была пуста. Хорошо. У него был небольшой запас времени. Нужно было продумать следующий шаг. Теперь он держал в руках не просто правду. Он держал оружие. И он собирался использовать его. Не для мести — для прекращения войны. Для освобождения матери. И для того, чтобы попытаться отстроить то, что разрушил. Шансов было мало, но теперь он был готов бороться. Не на стороне лжи, а на стороне той самой правды, от которой он так яростно отворачивался. Первый шаг был сделан. Он всё увидел. Теперь предстояло самое трудное — заставить других это увидеть и принять последствия.
Тишина после бури чувств была плотной и значимой. Алексей больше не метался. Он действовал с холодной, выверенной точностью. Пока Ирина отсутствовала, он зашёл к матери. Галина Петровна сидела в том же кресле, но теперь не смотрела в пустоту, а с тревогой и крошечной надеждой всматривалась в лицо сына.
— Ну? — выдохнула она.
— Всё подтвердилось, мама. Всё, как ты говорила. И даже хуже. Ирина была в квартире. Она подстроила всё.
Мать закрыла глаза, как будто получила долгожданный, но от этого не менее болезненный удар.
— Что же теперь делать?
— Теперь ты делаешь выбор. Окончательный, — сказал Алексей, садясь напротив. — Я сейчас позвоню Ирине и Сергею. Они приедут. Я покажу им запись. А дальше — твой голос. Либо мы даём им шанс уйти тихо, разорвав доверенность и забыв про расписки. Либо мы идём в полицию с заявлением о клевете, шантаже и попытке мошенничества. Запись и твои показания будут главными доказательствами. Но это будет война до конца, с судами, скандалом, статьями. Выбирай.
Галина Петровна долго молчала, глядя на свою руку в гипсе — на материальное свидетельство всей этой лжи.
— Я устала от войны, Алёшенька. Но я больше не хочу жить в страхе. В своём же доме. Пусть уходят. Только пусть уходят. И пусть отдадут мне эти чёртовы бумаги. Я хочу спать спокойно.
Алексей кивнул. Это был тот выбор, на который он и рассчитывал. Чистая, безоговорочная капитуляция противника была бы сладка, но рискованна и мучительна. Ему нужен был результат, а не месть.
Он вышел в гостиную, набрал номер Ирины. Та ответила бодро, с лёгкой нотой раздражения.
— Алёш, я занята, вечером заеду к маме.
— Приезжай сейчас. И возьми Сергея. И все бумаги, которые касаются мамы. Расписки, копии доверенности, всё.
В голосе его не было ни ярости, ни нервозности. Только плоский, не терпящий возражений тон.
— Что случилось? С мамой что?
— С мамой всё. Приезжай. Или потом будет поздно.
Он положил трубку, не дав ей задать ещё вопросы.
Они приехали через сорок минут. Ирина вошла первой, озабоченно-деловым шагом, Сергей — за ней, с увесистым портфелем в руке.
— Что за срочность? Мама, ты в порядке? — бросила Ирина, направляясь к комнате матери.
— Мама в порядке, — перегородил ей путь Алексей. Он стоял посреди гостиной, рядом на журнальном столике лежал его ноутбук. — Садитесь. Будем говорить здесь.
Ирина фыркнула, но села в кресло. Сергей опустился рядом на диван, положив портфель на колени.
— Ну, говори. Какие проблемы? — спросила Ирина, делая вид, что проверяет сообщения на телефоне.
— Проблема одна, — начал Алексей, не отрывая от неё взгляда. — Вы совершили несколько очень серьёзных ошибок.
Ирина подняла глаза, в них мелькнуло раздражение.
— О чём ты?
— Ошибка первая. Вы думали, что мама так напугана, что никогда не осмелится вам перечить. Ошибка вторая. Вы думали, что я настолько слеп и предан вам, что не стану искать правду. Ошибка третья, — он сделал паузу для весомости, — вы не заметили камеру в прихожей.
Лицо Ирины на миг стало абсолютно пустым, как будто кто-то выдернул вилку из её розетки. Потом по нему пробежала судорога. Сергей перестал барабанить пальцами по портфелю.
— Какую… какую камеру? — выдавила она.
— Ту, которую мама попросила установить Катю, чтобы чувствовать себя в безопасности. От нежелательных гостей. Она всё записала. Весь спектакль.
Алексей наклонился и запустил на ноутбуке тот самый смонтированный двухминутный ролик. Повернул экран к ним. Он наблюдал за их лицами. Сначала недоверие, потом нарастающее недоумение, когда на экране появилась Ирина, крадущаяся в квартиру, затем — холодный ужас, когда раздался её собственный театральный крик, и, наконец, полная, серая безнадёжность, когда ролик завершился.
В комнате повисла гробовая тишина. Сергей первый опустил глаза, уставившись в пол. Ирина пыталась сохранить маску, но её губы дрожали, а пальцы впились в подлокотники кресла.
— Это… это монтаж… подделка… — хрипло прошептала она.
— Оригинальный файл длиной сорок минут у меня сохранён в трёх местах, — спокойно парировал Алексей. — Его легко проверить на предмет монтажа у любого эксперта. Или в полиции, куда мы с мамой пойдём с заявлением. О клевете. О доведении до психологического срыва. О шантаже с использованием подложных документов с целью завладения имуществом. А это, Ира, уже не семейная склока. Это статья. Серьёзная.
— Подложных? — взвизгнула Ирина, цепляясь за соломинку. — Расписки настоящие! Брат мамы был должник!
— Долги были возвращены ещё при его жизни, о чём есть свидетельские показания соседей и отметки в его старых книжках, которые мама только что нашла, — солгал Алексей, не моргнув глазом. Он играл ва-банк. — Ты пыталась шантажировать маму недействительными бумажками. Это отягчающее обстоятельство.
Ирина обернулась к Сергею, ища поддержки, но тот лишь глубже вжал голову в плечи, изучая узор на ковре. Он был не воином, а спекулянтом. Когда пахло лёгкой добычей — он был тут как тут. Когда запахло тюрьмой — он уже мысленно складывал вещи.
— Что… что ты хочешь? — наконец сдалась Ирина, и в её голосе впервые зазвучала не злоба, а страх. Страх разоблачения, страх последствий.
— Я хочу, чтобы эта война закончилась. Сейчас. Поэтому у вас есть выбор, — Алексей говорил чётко, как диктует условия. — Первый вариант. Вы немедленно, здесь и сейчас, пишете заявление об отказе от действий по доверенности и передаёте её маме для уничтожения. Возвращаете все оригиналы расписок и любые их копии. Подписываете бумагу, что не имеете и не будете иметь никаких имущественных претензий к маме и её жилплощади. После этого вы уезжаете и не появляетесь здесь без прямого приглашения мамы. В этом случае оригинал записи остаётся у меня, в полицию никто не идёт, скандала нет.
— А второй? — спросил Сергей, не поднимая головы.
— Второй — мы идём в полицию прямо сейчас с этой флешкой, — Алексей положил на стол рядом с ноутбуком небольшую флешку. — И начинается то, чего вы так боялись для мамы: суды, публичность, позор. Но только позор ляжет не на неё, а на вас. И на ваших детей. Подумайте, в какой школе будут учиться дети шантажистов и мошенников.
Это был низкий удар, но Алексей не стеснялся. Он сражался за жизнь матери и за остатки своей семьи.
Ирина побледнела ещё сильнее. Сергей наконец поднял на него взгляд, и в его глазах читалась готовность к капитуляции.
— Где… где бланк отказа? — тихо спросил он.
Алексей достал из папки заранее подготовленный лист, распечатанный по образцу из интернета и согласованный в общих чертах с бесплатной юридической консультацией по телефону. Он был прост, но юридически корректен: «Я, такая-то, добровольно отказываюсь от полномочий, предоставленных мне доверенностью №…, и обязуюсь возвратить оригинал доверенности доверителю для уничтожения».
Ирина молча, дрожащей рукой, подписала его. Сергей, увидев её подпись, быстро приписал и свою. Потом он открыл портфель, достал оттуда ту самую доверенность, заверенную у нотариуса, и папку со старыми, пожелтевшими расписками. Алексей взял их и отнёс в комнату к матери. Галина Петровна, увидев бумаги, лишь кивнула и прижала их к груди.
Когда он вернулся, Ирина, уже в пальто, стояла у двери. Она смотрела на него не с ненавистью, а с каким-то опустошённым, потерянным выражением.
— Ты… ты меня предал. Ради какой-то…
— Замолчи, — тихо, но так, что она вздрогнула, остановил её Алексей. — Ты предала мать. Ты хотела оставить её без дома. Ты оклеветала мою жену. У тебя нет права говорить слово «предательство». Уходи. И помни: один звонок из вашей семьи с намёком на новые претензии — и эта запись полетит куда следует.
Она, ничего не ответив, вышла. Сергей, не глядя ни на кого, поспешил за ней.
Дверь закрылась. Алексей прислонился к косяку и закрыл глаза. Впервые за много недель в квартире воцарилась не тягостная, а лёгкая тишина. Он отдышался, собрал ноутбук и флешку и зашёл к матери.
— Всё, мама. Закончилось.
Галина Петровна плакала. Но теперь это были слёзы облегчения.
— Прости меня, сынок. За всё.
— Ничего, мам. Всё позади, — он обнял её осторожно, чтобы не задеть руку.
Но он знал, что не всё позади. Была ещё одна, самая важная битва. Битва за доверие, которое он разбил вдребезги.
Он поехал к дому Лены, подруги Кати. Стоял под её окнами, не решаясь позвонить в домофон. Потом всё же набрал её номер.
— Алло.
— Катя. Это я. Можно подняться? На пять минут.
Долгая пауза.
— Поднимайся.
Она открыла дверь сама. Лицо её было спокойным, но закрытым. В маленькой гостевой комнате пахло кофе и красками — на мольберте стоял новый эскиз.
— Ну? — спросила она.
— Всё кончено. Доверенность разорвана. Расписки у мамы. Ирина и Сергей больше не придут. Во всяком случае, не посмеют.
Катя медленно кивнула.
— Хорошо. Рада за Галину Петровну.
— Кать… — он сделал шаг вперёд, но она не отступила, просто смотрела на него, и это было хуже. — Я всё увидел. Ты была права. Во всём. Я был… я был самым большим дураком на свете.
— Да, — согласилась она. Без злобы. Констатируя факт.
— Я не прошу прощения сразу. Я знаю, что оно ничего не стоит сейчас. Я прошу… возможности. Шанса всё начать заново. С чистого листа. Не в маминой квартире. В любой, даже самой маленькой, нашей. Я буду делать всё, всё, чтобы заслужить твоё доверие обратно.
Катя отвернулась, посмотрела в окно на вечерний город.
— Доверие — это не чашка, Алексей. Её нельзя склеить. Даже если швов не видно, она уже никогда не будет держать кипяток так же крепко. Я люблю тебя. Кажется, я никогда не переставала. Но та лёгкость, то ощущение дома за твоей спиной… оно исчезло. Его съел твой крик. Твоё неверие.
Сердце у Алексея упало, стало холодным и тяжёлым. Он кивнул, готовый принять любой приговор.
— Я понимаю.
— Но, — Катя обернулась к нему, и в её глазах наконец появилось что-то живое — усталая, осторожная нежность, — но можно попробовать вырастить что-то новое. На этом месте. Что-то более осознанное и, может быть, даже более крепкое. Но это будет медленно. Очень медленно. И это будет отдельная, наша квартира. Наш дом. Не твой, не мой, не твоей мамы. Наш.
Это был не восторженный крик «да!», не броситься в объятия. Это был трудный, взрослый ответ человека, который прошёл через предательство и вышел по ту сторону с мудростью и осторожностью.
Алексей почувствовал, как в его груди, вместо лёгкости, распускается тяжёлый, но живой цветок надежды. Сложной, трудной, но надежды.
— Хорошо, — прошептал он. — Я готов ждать. И работать. Сколько потребуется.
Он не стал пытаться её обнять. Он просто протянул руку. Катя посмотрела на его ладонь, потом медленно, как бы проверяя себя, положила в неё свою.
Это не было примирение. Это было перемирие. Первый, самый трудный шаг в долгой дороге домой. Домой, который им ещё предстояло построить вместе. Заново.