— Твоя сестрица опять взяла мои туфли?! Да мне плевать, что ей не в чем идти на свидание! Это «Лабутены» за тысячу долларов, а она разнашивает их своими лапами! Пусть вернет немедленно, или я вырву ей ноги! — визжала Вероника, стоя в дверях гардеробной. В руках она сжимала пустую коробку бежевого цвета, словно это была урна с прахом её нервной системы.
Паша даже не вздрогнул. Он лежал на широком угловом диване в позе морской звезды, лениво переключая каналы спортивного вещания. Его лицо выражало абсолютную, непробиваемую безмятежность человека, который уверен, что буря в стакане воды уляжется сама собой.
— Вероник, ну прекрати истерику, — протянул он, не отрывая взгляда от экрана, где бегали человечки в форме. — Юлька забежала на пять минут, пока ты была на фитнесе. У неё сегодня свидание с каким-то крутым перцем, просила выручить. Ей нужно выглядеть статусно. Ну что твоим туфлям сделается за один вечер? Она же не кросс в них побежит, а в ресторан посидеть.
Вероника почувствовала, как кровь отливает от лица, чтобы тут же вернуться горячей волной гнева. Она швырнула картонную коробку на пол. Звук удара получился глухим и жалким.
— Ты не понимаешь? — прошипела она, делая шаг в гостиную. — У меня тридцать восьмой размер. У твоей Юли — полный тридцать девятый, и косточка на ноге! Это лаковая кожа, Паша! Она не тянется, она лопается! Она сейчас втиснула свои ступни в мою колодку и убивает её с каждым шагом! Ты хоть представляешь, сколько я ждала эту пару? Я их через байера из Милана заказывала!
— Ой, да ладно тебе, — Паша наконец-то соизволил повернуть голову. На его лице играла снисходительная улыбка. — Подумаешь, туфли. Вещи должны служить людям, а не наоборот. Мы же семья. Юлька мне сестра, она попросила — я помог. Я не думал, что для тебя кусок кожи важнее родственных отношений. Не будь жадиной, это тебя старит.
Слово «жадина» стало спусковым крючком. Вероника замерла. В её голове что-то щелкнуло, переключая режим с «обиженной жены» на «холодного ликвидатора». Она вдруг увидела мужа совершенно ясно: вот он лежит, довольный своим великодушием за чужой счет, уверенный, что его право распоряжаться её вещами неоспоримо. Он даже не спросил её. Он просто зашел в её гардеробную, взял её вещь и отдал. Как будто это была пачка соли.
— Значит, вещи должны служить людям? — тихо переспросила Вероника. Её голос стал ровным, пугающе спокойным. — И мы должны делиться, потому что мы семья?
— Ну вот, видишь, можешь же рассуждать здраво, когда захочешь, — обрадовался Паша, возвращаясь к телевизору. — Завтра вернет она твои черевички, не переживай. Может, даже спасибо скажет.
Вероника медленно развернулась и вышла из гостиной. Она не пошла в спальню плакать в подушку. Она направилась на кухню. Её движения были четкими, лишенными суеты. Она подошла к магнитной планке над столешницей, где висел набор профессиональных ножей — подарок Паши на прошлую годовщину. Её рука безошибочно выбрала самый тяжелый шеф-нож. Холодная сталь приятно оттянула запястье. Лезвие блеснуло в свете точечных светильников.
С ножом в руке она прошла в коридор. Там, вдоль стены, стоял предмет особой гордости Паши — заказной стеллаж с прозрачными ячейками и неоновой подсветкой. Это был алтарь его эго. Коллекция кроссовок. Air Jordan, Yeezy Boost, редкие коллаборации с рэперами, винтажные модели Nike. Он сдувал с них пылинки, чистил специальными щетками и мог часами рассказывать историю каждой пары.
Вероника рывком распахнула стеклянную дверцу. Петли жалобно скрипнули.
— Эй, ты чего там гремишь? — крикнул из комнаты Паша, услышав незнакомый шум.
Вероника не ответила. Она протянула руку и достала с верхней полки, с «почетного места», кроссовок Air Jordan 1 Retro High Travis Scott. Коричневая замша, перевернутый логотип, белая кожа. Цена на перепродаже — около полутора тысяч долларов. Паша купил их полгода назад и надевал только по праздникам, передвигаясь в них исключительно в такси, чтобы не дай бог не испачкать подошву.
Она вернулась в гостиную. Паша, увидев жену с ножом в одной руке и его любимым кроссовком в другой, резко сел на диване. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением крайнего недоумения.
— Ника, ты чего? Зачем тебе нож? — его голос дрогнул. — Ты что, ужин готовить собралась? Положи кроссовок, замша жира боится.
Вероника подошла к журнальному столику, смахнула с него пульт и телефон мужа на пол. Грохот заставил Пашу вздрогнуть. Она аккуратно поставила кроссовок в центр стола, словно это было жертвенное животное.
— Ты сказал, что мы семья и должны делиться, — произнесла она, глядя мужу прямо в глаза. — Ты сказал, что вещи — это просто вещи. Я полностью согласна. Мне как раз не хватало материала для одной поделки.
— Ты дура? — Паша побелел. — Это коллекционка! Это «Трэвисы»! Они стоят больше, чем твоя почка! Убери нож!
— Мои туфли тоже стоили немало, Паша. Но дело ведь не в цене, правда? Дело в доброте душевной, — Вероника перехватила нож поудобнее, направив острие прямо на носок кроссовка. — Юле нужны туфли для свидания. А мне нужно успокоить нервы. И мне кажется, звук разрезаемой кожи меня отлично успокоит.
— Не смей! — заорал Паша, вскакивая с дивана. — Ты не посмеешь! Это восемьдесят тысяч рублей! Я тебя убью, если ты их тронешь!
— Попробуй, — усмехнулась Вероника. — Но предупреждаю: моя реакция быстрее. Один шаг в мою сторону, и я отрезаю язычок. Второй шаг — и я вспарываю пятку.
Паша замер. Он видел её глаза. В них не было истерики, не было слез или мольбы о внимании. Там была ледяная решимость человека, которому нечего терять. Он понял, что она не шутит.
— Ника, давай поговорим, — он поднял руки в примирительном жесте, медленно отступая назад. — Ну погорячился я. Ну, хочешь, я ей позвоню? Пусть везет обратно. Прямо сейчас позвоню! Только убери нож от кроссовка, умоляю.
— Поздно, — сказала Вероника. — Урок должен быть усвоен.
Она с силой опустила нож. Острие вошло в мягкую замшу носка с тошнотворным хрустом, пробивая материал насквозь и вонзаясь в деревянную поверхность стола. Паша взвыл так, будто проткнули его собственную ногу.
— А-а-а! Сука! Что ты наделала?!
Вероника с усилием потянула рукоятку на себя. Лезвие пошло вверх, разрезая шнуровку, язычок и боковину. Дорогой кроссовок раскрылся, как разделанная рыба, обнажая внутренний поролон и стельку.
— Теперь мы квиты, — рявкнула она, выдергивая нож из изуродованной обуви. — Пока что только на одну ногу.
Она схватила мужа за грудки свободной рукой и с силой встряхнула, приблизив своё лицо к его перекошенной от ужаса физиономии.
— Слушай меня внимательно, благотворитель хренов. Если через час мои туфли не будут стоять на месте в идеальном состоянии, следующей я порежу твою кожаную куртку. А потом возьмусь за второй кроссовок. Время пошло.
Паша смотрел на останки своей гордости на столе, потом на жену, в руке которой сверкал нож, и понимал, что его мирный вечер закончился. Он пулей метнулся к телефону, валявшемуся на полу, и дрожащими пальцами начал набирать номер сестры.
На журнальном столике лежал не просто разрезанный ботинок. Это выглядело как место преступления, совершенного с особой жестокостью. Коричневая замша, которой Паша так гордился, свисала лохмотьями, обнажая белые внутренности подкладки. Дорогой коллекционный предмет превратился в кучу мусора за одну секунду.
Паша стоял, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Его руки непроизвольно сжимались и разжимались. В голове не укладывалось, что Вероника — его Вероника, которая всегда молча глотала обиды и лишь поджимала губы, когда его мама или сестра переходили границы, — сейчас стоит перед ним с тесаком в руке и уничтожает его сокровища.
— Ты... ты ненормальная... — выдохнул он, делая неуверенный шаг к столу, словно надеясь, что если он сложит куски кожи вместе, они срастутся обратно. — Это же деньги. Это живые деньги, Ника! Ты хоть понимаешь, что ты сейчас восемьдесят штук в унитаз спустила?!
— А мои туфли, Паша? — Вероника говорила тихо, но от этого её голос звучал еще страшнее. Она перевела взгляд на второй кроссовок, левый, который пока еще стоял на полке, целый и невредимый. — Ты думаешь, мне деньги с неба падают? Я на них три месяца откладывала с премий. Но для тебя это просто «поносить вечерок».
Она шагнула к стеллажу. Паша дернулся перехватить её, но блеск лезвия перед носом заставил его отпрянуть. Он был крупнее и сильнее жены, но в её глазах сейчас плескалась такая тьма, что инстинкт самосохранения завопил громче жадности.
— Не трогай второй! — взвизгнул он, срываясь на фальцет. — Не смей! Я их продам, я куплю тебе десять пар твоих лабутенов! Только не режь! Если пара разбита, второй никому не нужен!
— Отлично, — кивнула Вероника. — Значит, ценность падает до нуля. Именно так я себя почувствовала, когда увидела пустую коробку.
Она не стала брать кроссовок в руки. Она просто смахнула его с полки на пол. Тяжелая резиновая подошва глухо ударилась о ламинат. Вероника наступила ногой на задник, фиксируя обувь, наклонилась и с размаху вонзила нож в самую середину, туда, где красовался фирменный логотип.
Раздался противный звук рвущейся синтетики. Вероника с усилием провела ножом от носка до пятки, распарывая подошву. Лезвие скрежетало по резине, преодолевая сопротивление дорогого материала. Она действовала как патологоанатом — без лишних эмоций, методично и глубоко.
Паша схватился за голову, сползая по стене. Он смотрел на это, как на убийство собственного ребенка.
— Сука... какая же ты сука... — бормотал он, глядя на то, как второй кроссовок превращается в бесполезный кусок кожи и резины. — Я тебя ненавижу. Ты мне за всё заплатишь.
— Я уже заплатила, — Вероника выпрямилась, вытирая лезвие о штанину домашних брюк мужа, висевших на стуле. — Нервами и доверием. А теперь слушай сюда.
Она подошла к нему вплотную. Паша вжался в обои, чувствуя запах её духов, смешанный с запахом его собственного страха.
— У тебя осталось сорок пять минут, — сказала она, глядя на часы. — Если через это время Юля не будет здесь, с моими туфлями в руках, и если на них будет хоть одна царапина...
Вероника медленно повернула голову в сторону вешалки в прихожей. Там висела его любимая кожаная косуха, купленная в Турции за безумные деньги, и игровая приставка, подключенная к телевизору.
— ... то я продолжу. Я порежу куртку. В лоскуты. А потом залью твою «Плейстейшен» водой и включу в розетку. Ты меня знаешь, Паша. Я очень последовательна. Звони.
Паша, дрожащими пальцами, наконец разблокировал экран телефона. Его трясло от бешенства и бессилия. Он нажал на вызов. Гудки шли бесконечно долго, каждый из них бил по нервам как молот.
— Ну же, бери трубку, тварь... — шептал он, кусая губы.
Наконец, на том конце ответили. Из динамика ударила тяжелая басовая музыка, визг и пьяный смех.
— Пашка! — заорала Юля, стараясь перекричать шум клуба. — Ты чего названиваешь? Я тут занята, у нас самый разгар! Ты не поверишь, какой коктейль мне Артем заказал!
— Юля! — заорал Паша так, что жилы на шее вздулись. — Заткнись и слушай! Где ты?!
— Ой, ну чего ты орешь? — голос сестры стал капризным и недовольным. — В «Облаках» мы. А что случилось? Мама звонила? Что-то с давлением?
— С моим давлением! — рявкнул Паша, косясь на жену, которая поигрывала ножом, проверяя остроту лезвия пальцем. — Вероника вернулась. Она... она здесь всё крушит! Она порезала мои «Джорданы»! Юля, она с ножом!
В трубке повисла пауза, потом раздался пьяный смешок.
— Чего? Паш, ты перепил, что ли? Какие «Джорданы»? Она что, совсем ку-ку? Скажи ей, пусть валерьянки выпьет. Истеричка.
— Юля, это не шутки! — Паша почти плакал. — Она покромсала их в капусту! Восемьдесят тысяч, Юля! Она сказала, что следующей будет моя куртка, а потом квартира! Она требует туфли! Немедленно!
— Да ты гонишь, — протянула сестра, и в её голосе не было ни капли страха, только раздражение, что её отвлекают от веселья. — Паш, ну какие туфли? Мы только приехали. Я что, босиком пойду? Скажи ей, завтра верну. Утром. Я такси вызову и привезу. Пусть не позорится из-за шмоток.
— Юля, ты не поняла! — заорал Паша, видя, как Вероника делает шаг к вешалке с курткой. — Если ты не приедешь через полчаса, мне не в чем будет ходить! Она реально не в себе! Она маньячка! Быстро ноги в руки и сюда!
— Да пошел ты, — фыркнула Юля. — Вечно ты со своей женой носишься. Ладно, сейчас приеду, испортили мне весь вечер. Психи ненормальные. Но имей в виду, такси ты оплачиваешь!
Связь оборвалась. Паша опустил телефон и посмотрел на жену.
— Она едет, — хрипло сказал он. — Довольна?
— Посмотрим, — Вероника не опустила нож. — Время тикает, Паша. И молись, чтобы она не танцевала на столах в моих туфлях. Потому что за каждую царапину на лаке я буду делать надрез на твоей куртке.
Она села в кресло напротив входной двери, положив нож на колени, как средневековый палач в ожидании осужденного. В квартире повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Паши, который собирал с пола ошметки своей коллекции, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Но он еще не знал, что самое страшное ждет их впереди, когда дверь откроется.
Час прошел. Потом еще десять минут. Паша сидел на пуфике в прихожей, нервно теребя молнию на олимпийке, и не сводил глаз с входной двери. Каждый шорох в подъезде, каждый звук лифта заставлял его вздрагивать. Он косился на Веронику, которая по-прежнему восседала в кресле, словно королева на троне из костей врагов. Нож она отложила на журнальный столик, прямо поверх искромсанных останков «джорданов», но это не успокаивало. Её спокойствие было тяжелым, давящим, как воздух перед грозой.
Наконец, в дверь позвонили. Не коротко и вежливо, а требовательно — длинный, наглый звонок, который обычно дают курьеры или люди, уверенные, что им все должны.
Паша метнулся к двери быстрее, чем пуля. Замок щелкнул, и на пороге возникла Юля. Вид у неё был помятый, но боевой. Яркий макияж слегка поплыл, волосы растрепались, а в руках она сжимала крошечную сумочку, в которую вряд ли влезало что-то большее, чем кредитка и помада. От неё пахло сладким коктейлем и табачным дымом.
— Ну и чего вы устроили? — с порога заявила она, даже не поздоровавшись. Голос был визгливым, с нотками пьяной обиды. — Выдернули меня из клуба, как какую-то малолетку! Артем в шоке, я в шоке. Вы мне весь вечер испортили!
Она шагнула в квартиру, не разуваясь. И этот звук — цок, цок, цок — прозвучал для Вероники как выстрелы. Юля шла по керамограниту прихожей в тех самых туфлях.
Вероника медленно поднялась с кресла. Её взгляд был прикован к ногам золовки. Бежевые лодочки на высокой шпильке смотрелись на широкой ступне Юли чужеродно, как седло на корове. Кожа по бокам натянулась до белесого оттенка, готовая вот-вот лопнуть. Но самое страшное было не в этом.
— Стой, — тихо сказала Вероника.
Юля остановилась, демонстративно закатив глаза и уперев руки в бока.
— Что «стой»? Я приехала, вот я. Где мои овации? Паш, ты оплатил такси? Там полторы тысячи вышло, тариф повышенный.
Вероника подошла ближе, игнорируя вопрос. Она смотрела на мысы туфель. Идеальный, глянцевый лак на правом носке был сбит. Глубокая, уродливая царапина перечеркивала безупречную поверхность, обнажая темную кожу под ней. Это была не просто царапина — это был шрам, который невозможно заполировать.
— Повернись, — скомандовала Вероника.
— Да что за цирк?! — взвизгнула Юля, но всё же сделала пируэт, едва не потеряв равновесие на слишком высоких для неё каблуках.
Вероника увидела задники. Красная подошва — легендарная, фирменная черта, ради которой эти туфли и покупали, — была стерта в серую труху. Юля явно не сидела в них в ресторане. Она ходила по асфальту, по брусчатке, может быть, даже танцевала на шершавом полу клуба. Красный лак на подошве облез лохмотьями, превратив произведение искусства в дешевый ширпотреб.
— Ты убила их, — констатировала Вероника. В её голосе не было ни дрожи, ни слез. Только сухая констатация факта, как у врача, объявляющего время смерти.
Паша, увидев выражение лица жены, подскочил к сестре и посмотрел вниз. Даже он, далекий от мира высокой моды, понял, что дело дрянь. Сбитый носок зиял бельмом на глазу.
— Юль, ты что, в футбол ими играла? — прошептал он, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Я же просил аккуратно...
— Ой, да подумаешь! — фыркнула Юля, махнув рукой. — Ну, зацепила бордюр, когда из машины вылезала. Темно же было! Чего вы трагедию устраиваете? Купите крем за сто рублей, замажете, и видно не будет. Подумаешь, царапина. На скорость не влияет.
Она сделала шаг к зеркалу, чтобы поправить прическу, снова цокнув убитым каблуком по плитке.
— Это лак, Юля, — ледяным тоном произнесла Вероника. — Лак не мажут кремом. Лак нельзя восстановить. А подошва? Ты видела подошву? Ты стерла её до основания.
— Да какая разница, что там снизу! — взбесилась Юля, поворачиваясь к ним лицом. Её начало трясти от возмущения. — Кто тебе под ноги смотрит? Ходишь и ходишь! Скажи спасибо, что вообще вернула! Могла бы и себе оставить, как компенсацию за моральный ущерб! Вы меня перед парнем опозорили своими звонками!
— Снимай, — сказала Вероника.
— Что? — Юля хлопнула ресницами.
— Снимай туфли. Немедленно. Здесь и сейчас.
— Ага, разбежалась, — огрызнулась золовка. — Я босиком домой не поеду. И у меня ноги отекли, мне сейчас наклоняться больно. Завтра отдам. Или вон, дай мне свои тапки какие-нибудь.
Паша заметался между двумя женщинами, как зверек в клетке. Он понимал, что ситуация вышла из-под контроля, и привычные методы «утихомирить и замять» больше не работают.
— Юль, сними, пожалуйста, — заскулил он, хватая сестру за локоть. — Ты не понимаешь... Она серьезно. Сними, я тебе кроссовки дам. Свои. Старые.
— Паш, ты дебил? — Юля вырвала руку. — Я в клубном платье и в мужских говноступах? Ты меня за клоунесу держишь? Ничего я снимать не буду, пока вы мне такси обратно не вызовете и не дадите нормальную обувь!
Вероника молча подошла к тумбочке. Паша с ужасом увидел, как её рука потянулась не к телефону, и не к кошельку. Она снова взяла нож.
Юля, заметив блеск стали, осеклась на полуслове. Её рот округлился.
— Э... ты чего? Паш, она больная у тебя?
— Я сказала: снимай, — повторила Вероника, делая шаг к золовке. — Или я помогу тебе их снять. Вместе со ступнями. Эти туфли больше тебе не принадлежат. Они вообще больше никому не принадлежат, потому что ты превратила их в мусор. Но это мой мусор.
— Паша! — взвизгнула Юля, пятясь к двери и едва не подворачивая ноги. — Убери её! Вызови полицию! Она меня зарежет!
— Снимай туфли, дура! — заорал на сестру Паша, понимая, что Вероника не остановится. — Просто сними их! Быстро!
Юля, наконец осознав реальность угрозы, начала судорожно скидывать обувь. Она не стала наклоняться или расстегивать ремешки. Она просто наступала одной ногой на пятку другой, грубо сдирая туфли, растягивая и без того поврежденную кожу.
— На! Подавись! — крикнула она, отпинывая испорченную пару в сторону Вероники. — Жалкие тряпичники! Трясетесь над своими шмотками, как над иконами! Да чтоб вы сдохли со своими туфлями!
Вероника пнула одну туфлю носком домашнего тапка, переворачивая её подошвой вверх. Зрелище было жалким. Это были не «Лабутены». Это были останки.
— Отлично, — сказала Вероника. — Туфли вернулись. Но условия сделки были другие. Я говорила: «в идеальном состоянии».
Она подняла глаза на мужа, а потом перевела взгляд на сапоги-ботфорты Юли, которые скромно стояли в углу прихожей — в них она пришла днем, когда переобувалась. Это были неплохие кожаные сапоги, явно новые.
— А теперь, — Вероника хищно улыбнулась, и эта улыбка не предвещала ничего, кроме катастрофы, — пришло время восстановить баланс во вселенной.
Она перехватила нож поудобнее и направилась не к мужу, а к углу, где стояла обувь золовки.
— Эй! Ты куда? Это мои сапоги! — Юля дернулась было вперед, но замерла, увидев, как Вероника заносит руку для удара. — Не трогай! Они двадцать тысяч стоят!
— Дешевка, — бросила Вероника. — Как раз по цене ремонта одной набойки на моих туфлях.
Лезвие ножа сверкнуло в воздухе, готовое обрушиться на голенище сапога. Паша закрыл глаза руками, понимая, что настоящий ад только начинается.
Звук разрезаемой кожи оказался совсем не таким, как в кино. Он был глухим, тошнотворным и коротким. Вероника с размаху опустила нож на голенище высокого черного сапога, и лезвие прошло сквозь него, как сквозь масло, разрубая молнию и подкладку. Сапог, потерявший форму, мгновенно обмяк и сложился пополам, словно у него перебили позвоночник.
— А-а-а! Ты что творишь?! — визг Юли резанул по ушам так, что Паша инстинктивно пригнулся. — Это натуральная кожа! Ты больная! Паша, сделай что-нибудь!
Юля, забыв о том, что она босиком, бросилась к своему имуществу, пытаясь выхватить у Вероники второй сапог. Но Вероника была быстрее. В ней проснулась холодная, расчетливая ярость, которая копилась годами — за все непрошенные визиты, за бесцеремонность, за вечное «ну мы же свои люди». Она оттолкнула золовку бедром и, не глядя, полоснула по второму сапогу. Лезвие соскочило, оставляя глубокий, уродливый порез поперек носка.
— Око за око, — выдохнула Вероника, отшвыривая изуродованную обувь в сторону входной двери. — Твои сапоги теперь выглядят так же, как мои туфли. Даже лучше. Вентиляция, лето скоро.
Паша наконец вышел из ступора. Он подскочил к жене, хватая её за руку, в которой был нож.
— Ника, хватит! — заорал он, брызгая слюной. — Ты переходишь все границы! Это уголовка! Ты понимаешь, что ты натворила? Ты только что уничтожила вещей на сто тысяч!
Вероника не стала вырываться. Она просто разжала пальцы, и нож со звоном упал на плитку, чудом не задев ничьи ноги. Она посмотрела на мужа взглядом, в котором не было ничего, кроме брезгливости. Словно она смотрела не на любимого человека, а на пятно плесени на стене.
— Я перехожу границы? — тихо, но отчетливо спросила она. — А когда твоя сестра вломилась в мой гардероб — это были не границы? Когда ты раздавал мои вещи, как свои собственные — это были не границы? Ты хотел, чтобы я была щедрой? Получай. Я щедро дарю ей этот урок.
— Я в этом не пойду! — истерично рыдала Юля, прижимая к груди останки своих сапог. Её тушь потекла черными ручьями по щекам. — Я вызову полицию! Я тебя засужу! Паша, она мне сапоги порвала! Как я домой поеду?!
— Пешком, — отрезала Вероника. — Для здоровья полезно.
Она резко подошла к двери и распахнула её настежь. В квартиру ворвался прохладный воздух с лестничной клетки, пахнущий табаком и сыростью.
— Вон, — сказала она.
— Что? — Паша опешил. — Ника, успокойся. Давай сядем, поговорим... Мы завтра всё купим. Я кредит возьму...
— Вон! — рявкнула Вероника так, что в серванте звякнула посуда. — Оба! Чтобы духу вашего здесь не было через минуту!
Она схватила с пола изрезанные кроссовки Паши — те самые «Джорданы», с которых всё началось, — и с силой вышвырнула их в общий коридор. Ошметки дорогой обуви разлетелись по бетонному полу. Следом полетели сапоги Юли. Один из них шлепнулся прямо у лифта, другой ударился о соседскую дверь.
— Ты меня выгоняешь? — Паша побледнел. — Из моего дома?
— Из нашего дома, Паша. И пока мы не развелись и не поделили ипотеку, я имею полное право не видеть твою предательскую физиономию. Ты сделал выбор. Ты выбрал быть хорошим братиком, а не мужем. Вот и иди к сестре. Она тебя утешит.
Вероника схватила Юлю за плечо. Та попыталась упереться, но на гладком полу в капроновых колготках у неё не было сцепления. Вероника с силой вытолкнула её за порог. Юля взвизгнула, наступив голой пяткой на холодный, грязный кафель подъезда.
— Пусти! Ты не имеешь права! — орала золовка, пытаясь уцепиться за косяк.
— Имею, — Вероника оторвала её пальцы от дверной коробки. — Мой дом — мои правила. А вы двое — просто гости, которые засиделись.
Паша стоял в прихожей, глядя то на беснующуюся жену, то на рыдающую сестру в коридоре. Он понимал, что если сейчас выйдет, то назад дороги не будет. Но оставаться в одной квартире с женщиной, которая только что хладнокровно устроила резню его гардероба, было еще страшнее.
— Ты пожалеешь, Вероника, — прошипел он, хватая с вешалки свою куртку. — Ты приползешь ко мне. Ты одна не вывезешь.
— Я уже вывезла, — усмехнулась она. — Мусор из квартиры.
Она сделала шаг к нему, и Паша, не выдержав её взгляда, попятился к выходу. Как только он переступил порог, Вероника с силой захлопнула дверь. Тяжелое металлическое полотно отрезало их друг от друга. Щелкнул замок. Один оборот. Второй. Третий. Затем лязгнула ночная задвижка.
На лестничной клетке повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Юли.
Золовка стояла на грязном бетоне в одних колготках, поджимая пальцы от холода. Рядом валялись её уничтоженные сапоги, похожие на убитых ворон. Её вечернее платье с пайетками смотрелось здесь, среди окурков и облупленных стен, нелепо и жалко.
Паша прислонился спиной к закрытой двери. В руках он сжимал свою куртку, а у его ног лежали остатки его коллекции — куча кожи, резины и замши, которая еще утром стоила целое состояние, а теперь не годилась даже для растопки.
— Паш... — заныла Юля, стуча зубами. — Паш, мне холодно. Вызови такси. У меня телефон сел.
Паша медленно сполз по стене на корточки. Он поднял с пола кусок кроссовка с логотипом «Nike», повертел его в руках и вдруг истерически, лающе рассмеялся.
— Такси? — переспросил он, глядя на сестру безумными глазами. — Юля, у меня карточка в квартире осталась. И ключи от машины.
— И что нам делать? — взвизгнула она, топнув ногой, но тут же ойкнула, наступив на какой-то камушек. — Сделай что-нибудь! Ты мужик или нет?!
— Я мужик, — кивнул Паша, глядя на закрытую дверь, за которой теперь была совсем другая, чужая жизнь. — Я мужик, который разрешил сестре поносить туфли.
Он швырнул обломок кроссовка в стену. Штукатурка посыпалась на пол, смешиваясь с пылью.
За дверью было тихо. Вероника не плакала, не била посуду. Она стояла в прихожей, глядя на свои испорченные «Лабутены» на тумбочке. Потом взяла их и аккуратно опустила в мусорное ведро. Вместе с прошлым…