Звонок раздался в половине девятого вечера. Нина как раз снимала куртку – ту самую, с пластиковым бейджиком «Волкова Н.С., соцработник». День выдался тяжёлый: три вызова, две истерики, один отказ от госпитализации. Обычный понедельник.
– Нина Сергеевна Волкова? – голос был казённый, усталый. – Отделение полиции номер семь. Заберите отца.
Она замерла с курткой в руках.
– Какого отца?
– Вашего. Геннадий Павлович Речников. Замерзал на улице, патруль подобрал. Называет вас дочерью.
У Нины не было отца. То есть был когда-то, но он ушёл, когда ей исполнилось три, и с тех пор она его не видела. Мать говорила – уехал на заработки и не вернулся. И уж точно его звали не Геннадий Павлович.
– Это какая-то ошибка, – сказала Нина.
– Приезжайте, разберёмся.
Трубку повесили.
За окном мела метель – третий день подряд. Термометр показывал минус двадцать два. В такую погоду она обычно никуда не выходила после работы. Чай, книга, тишина. Квартира, где даже кот не задержался бы – слишком пусто.
Она надела куртку обратно.
***
Отделение полиции пахло сыростью и хлоркой. За барьером сидел дежурный – грузный мужчина лет сорока пяти с погонами капитана. Морозов, прочитала Нина на табличке.
– Это по поводу звонка, – сказала она. – Волкова. Мне сообщили, что мой отец...
Капитан кивнул на скамейку у стены.
– Вон он.
Нина повернулась.
На скамейке сидел незнакомый мужчина. За шестьдесят, ближе к семидесяти. Худой, в грязном пуховике, с трёхдневной щетиной. Руки крупные, с выступающими суставами – он держал их на коленях, будто не знал, куда деть. Указательный палец правой руки чуть искривлён вбок – старая травма или профессиональная деформация.
Она никогда его не видела.
– Это не мой отец.
Капитан пожал плечами.
– Ну, он вас называл. Имя, фамилию. Адрес не знал, но имя – точно.
Мужчина поднял голову. Глаза у него были светлые, выцветшие. Он смотрел на Нину и молчал. Не отводил взгляда, но и не настаивал.
– Откуда вы меня знаете? – спросила она.
Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. Слова он произносил медленно, будто взвешивая каждое.
– Простите. У меня никого нет. Совсем никого. А ваше имя... я видел на бейджике. На вашей куртке. Вы каждое утро стояли на остановке. Той, что у моста.
Нина машинально коснулась бейджика. Волкова Н.С., соцработник.
– И что? Вы читали мой бейджик – и решили назвать меня дочерью?
Мужчина чуть опустил голову.
– Вы выглядели доброй. Вы единственный человек, чьё имя я знаю.
***
Капитан Морозов развёл руками.
– Документов у него нет. Говорит, украли. Проверим по базе, но это завтра. Сейчас ночь. Либо в обезьянник до утра, либо вы его забираете. Мороз на улице минус двадцать. До утра может не дотянуть.
Нина посмотрела на мужчину. Геннадий Павлович сидел, опустив голову. Не просил. Не умолял. Просто ждал.
– Я соцработник, – сказала Нина. – Я каждый день работаю с такими людьми.
– Вот и отлично. Распишитесь вот тут.
За пятнадцать лет работы она ни разу не приводила подопечных домой. Это было главное правило – не впускать работу в личное пространство.
Нина взяла ручку. Расписалась.
– Идёмте.
Он поднялся. Медленно, тяжело. И тут же покачнулся – Нина едва успела подхватить его под локоть. Через рукав пуховика она почувствовала, какой он худой.
– Когда вы ели в последний раз?
– Позавчера. Кажется.
***
В квартире Нина усадила его на табуретку в кухне и поставила чайник. Разогрела гречку с тушёнкой, поставила тарелку.
Геннадий Павлович ел медленно. Не жадно – просто методично. Как человек, который привык растягивать еду.
Нина села напротив.
– Рассказывайте. Кто вы. Почему на улице.
Он отложил ложку.
– Тридцать лет я проектировал и строил мосты. Инженер-мостостроитель. Работал по всей стране. В девяносто четвёртом сюда переехали – жена отсюда родом. Квартира была, работа была. Всё было.
Он замолчал. Нина ждала.
– Шесть лет назад жена умерла. Рак. Три месяца от диагноза до конца. Я не справился. Перестал работать. Накопились долги. Квартиру продал – не хватило. Три года уже на улице.
Три года. Нина попыталась представить – три зимы в минус двадцать.
– Родственники?
– Никого. Мы с Валей бездетные были.
– Друзья?
Геннадий Павлович усмехнулся устало.
– Были. Когда была работа, была квартира – были друзья. Потом перестали звонить. Потом я сам перестал – стыдно было. А потом уже некуда было звонить.
Он доел гречку. Аккуратно отодвинул тарелку.
– Спасибо. Я уйду утром. Мне просто переночевать.
– Куда вы уйдёте?
Он не ответил.
***
Нина постелила ему на диване в комнате. Сама легла на кухне, на раскладушке. Заснуть не могла.
За стеной было тихо. Может, он тоже не спал.
Она думала о том, как странно устроена жизнь. Пятнадцать лет она ездила на одном и том же автобусе, каждое утро стояла на одной и той же остановке. Проходила мимо десятков людей – и не замечала их. А кто-то запомнил её. Читал её имя на бейджике. Думал – выглядит доброй.
И назвал её имя, когда выбирать было не из кого.
***
Утром Геннадий Павлович собрался уходить. Оделся, застегнул пуховик. Остановился у двери.
– Спасибо вам. Я понимаю, как это выглядит. Незнакомый человек, с улицы... вы рисковали.
– Я соцработник. Это моя работа.
Он кивнул. Взялся за ручку двери.
– Подождите.
Нина и сама не понимала, что делает.
– Сегодня выходной. Останьтесь хотя бы до вечера. Я попробую что-нибудь придумать – центр временного размещения, приют.
Геннадий Павлович посмотрел на неё долго.
– Почему?
– Потому что минус двадцать.
Это была не вся правда. Но другой у неё пока не было.
***
Он остался до вечера. Потом до следующего утра. Потом ещё на день.
Жил молча, аккуратно, почти незаметно. Мыл за собой посуду. Не включал телевизор без спроса. Вставал рано и сидел у окна, глядя на улицу.
На третий вечер она спросила:
– Что вы там видите?
– Снег. Людей. Машины.
– И всё?
Он помолчал.
– Когда живёшь на улице, начинаешь замечать вещи, которые раньше не замечал. Как люди ходят. Как отворачиваются, когда видят тебя. Теперь я смотрю на них – а они меня не видят.
Нина села рядом.
– Вы на них злитесь?
– Нет. Я был таким же. Все мы такие. Пока не окажемся по ту сторону.
***
На четвёртый день Нина вернулась с работы и застала его за странным занятием. Он сидел за кухонным столом с листом бумаги и огрызком карандаша. Что-то чертил.
– Что это?
– Схема. По памяти. Вспоминаю, как раньше работал.
Нина подошла ближе. На листе были линии, углы, цифры. Профессиональный чертёж.
– Что это за схема?
– Мост.
Она замерла.
– Какой мост?
Он посмотрел на неё. Потом – в окно.
– Тот, через реку. Здесь, в городе. Большой, бетонный. Я его строил. В девяносто четвёртом. Мой последний большой проект.
Нина медленно опустилась на стул.
Тот мост. Тот самый мост, через который она ездила каждое утро. Пятнадцать лет. Серый, бетонный, надёжный мост, который она никогда толком не замечала. Просто часть дороги.
– Вы... вы строили этот мост?
– Проектировал и руководил строительством. Два года работы. Сложный был проект – река с подвохом, дно неустойчивое. Три варианта опор перебрали. Но справились.
Геннадий Павлович провёл искривлённым пальцем по схеме.
– Вот здесь, у западной опоры, была особенно трудная точка. Грунт плывёт, сваи не держатся. Три раза переделывали. Зато теперь – на сто лет хватит.
У западной опоры. Нина вспомнила – там, под мостом, темнела какая-то ниша.
– Где вы жили? – спросила она. Голос дрогнул. – Эти три года?
Он помолчал. Положил карандаш.
– Под мостом. Там, у западной опоры, есть ниша в бетоне. Технический доступ – для осмотра конструкций. Сухо. Ветер не задувает. Я сам её проектировал. Не думал, что пригодится... так.
Нина молчала.
Человек, который построил мост, жил под ним. Создатель – под своим созданием. А она каждое утро проезжала сверху. Пятнадцать лет. Не зная, не догадываясь.
– Почему вы не обратились за помощью раньше? В центр соцзащиты?
– Обращался. Дважды. Говорили – документы, очереди, ждите. Я ждал. Потом документы украли. Потом...
Он развёл руками.
– Система устроена так, что сквозь неё проваливаются те, кто не умеет кричать. А я никогда не умел. Я умел строить мосты. Только мосты.
***
На работе Нина рассказала коллеге Ларисе. Та округлила глаза.
– Ты спятила? Незнакомый мужик в твоей квартире?
– Ему шестьдесят восемь. Он бывший инженер.
– Они все бывшие кто-то. Нина, мы же с тобой это каждый день видим.
Нина знала. За пятнадцать лет – сотни историй. Кто-то выбирался. Большинство – нет.
– Он построил мост. Тот мост, через реку. Тот, по которому я езжу каждый день.
Лариса моргнула.
– И что?
– И три года жил под ним.
Лариса открыла рот. Закрыла. Покачала головой.
– Это как-то слишком.
– Это жизнь. Он проектировал опоры – а потом спал в нише, которую сам же заложил в чертежи.
***
Вечером Нина пришла домой. На столе стоял ужин – гречка с грибами.
– Я сходил в магазин, – сказал Геннадий Павлович. – Нашёл мелочь в кармане. Хотел приготовить.
Нина попробовала. Вкусно.
– Вы умеете готовить?
– Раньше умел. Валя научила. После её... после того, как остался один, перестал. Некому было.
Они ели молча. За окном темнело.
– Расскажите о ней, – попросила Нина. – О Вале.
Он поднял голову.
– Зачем?
– Затем, что вы тридцать лет прожили вместе.
Геннадий Павлович долго смотрел куда-то мимо неё.
– Мы познакомились на стройке. Она была экономист, считала сметы. Я проектировал мост под Новосибирском. Она пришла с проверкой – говорила, что мы превышаем бюджет. Я говорил, что без этого мост рухнет. Спорили неделю. Потом поженились.
Он улыбнулся – впервые за всё время.
– Она была упрямая. Как я. Тридцать два года. Думали – хватит. Хватило. Пока она была жива.
Улыбка погасла.
– Когда она умерла, я понял, что ничего не умею. Только строить мосты. А мосты не спасают от одиночества.
***
Через неделю Лариса нашла место в доме престарелых. Отдельная комната, трёхразовое питание, медицинский уход.
Нина сообщила за ужином. Геннадий Павлович слушал молча.
– Хорошо. Спасибо. Когда нужно ехать?
– В понедельник.
Через три дня.
Он встал, собрал посуду. Вымыл, вытер, поставил на место.
– Я благодарен. Вы сделали больше, чем кто-либо за последние годы.
– Вы не заслуживаете жить под мостом.
– Многие живут. Многие не заслуживают. Но живут.
***
В пятницу Нина не могла уснуть. Через два дня он уедет. Отдельная комната, трёхразовое питание. Всё правильно.
Так почему ей так плохо?
Она думала о своей жизни. Тридцать восемь лет. Пятнадцать из них – соцработник. Сотни чужих судеб. А потом приходила домой – в пустую квартиру.
Она никого не пускала. Никогда. Это было правило.
А потом позвонили из полиции – и она нарушила правило. И теперь ей было плохо от мысли, что он уедет.
***
В субботу Нина проснулась рано. Вышла в комнату.
Геннадий Павлович сидел у окна. Как всегда.
– Идёмте, – сказала она.
– Куда?
– Покажете мне мост. По-настоящему.
Они шли пешком – минут двадцать по морозу. Нина давно не гуляла по своему району. Всё – бегом, на автобус, с автобуса, домой.
Мост открылся неожиданно – за поворотом, над белой рекой. Серая громада. Бетон, металл, фонари. Машины сверху – ровный поток.
Нина остановилась у ограждения. Геннадий Павлович встал рядом.
– Вот он. Тридцать лет стоит. И ещё сто простоит.
Нина смотрела на мост. Пыталась увидеть его глазами человека, который его создал. Не просто дорогу – годы работы. Жизнь, вложенную в бетон.
– Вы гордитесь?
– Горжусь. Это единственное, что от меня осталось. Мосты. Их не отнять, не пропить. Они стоят. Даже когда я уже не стою.
Снизу, под опорой, темнела ниша. Он жил там. Три зимы.
– Геннадий Павлович.
– Да?
Слова были готовы. Большие, страшные слова.
– Не нужно в дом престарелых.
Он повернулся к ней.
– Я хочу сказать... У меня квартира маленькая. И характер сложный. Но если вы хотите... можете остаться. Со мной.
Он смотрел на неё долго.
– Почему? Я для вас никто. Чужой человек.
Нина подумала.
– Потому что вы построили дорогу, по которой я еду каждый день. Пятнадцать лет. Мне кажется, это не случайно. Вы читали моё имя на бейджике. Я ездила по вашему мосту. Мы были рядом всё это время – и не знали друг о друге. А теперь знаем.
Он отвернулся. Смотрел на мост. Губы двигались беззвучно – будто он говорил с кем-то, кого она не видела.
– Я не буду обузой, – сказал он наконец. – Обещаю.
– Я знаю.
Они стояли рядом. Смотрели на мост. Машины ехали сверху. Люди спешили по делам. Никто не смотрел вниз.
А внизу – никого. Ниша пустовала.
***
Через месяц Нина сделала то, чего не делала никогда. Позвонила с работы и сказала, что уйдёт раньше.
Лариса подняла брови.
– Ты? Раньше? Что случилось?
– Ничего. Домой хочу.
Нина вышла на остановку. Ту самую, у моста. Автобус подошёл через пять минут. Она села у окна.
Мост проплыл мимо – серый, надёжный, привычный. Внизу, под опорой, темнела ниша. Сейчас там никого не было. И не будет.
Дома её ждал ужин. Геннадий Павлович научился готовить снова. Гречка с грибами, салат, чай.
Они сидели за столом. За окном темнело. Где-то там, за домами, стоял мост.
– Геннадий Павлович.
– Да?
– Можно просто – Нина? Без отчества.
Он посмотрел на неё. И улыбнулся – неуверенно, но настоящей улыбкой.
– Можно. Тогда – Гена. Меня так Валя звала.
Нина кивнула.
Она думала о своём отце. Том, который ушёл, когда ей было три. Тридцать пять лет она прожила без отца. А потом позвонили из полиции – и оказалось, что отцы бывают разные. Случайные. Те, кого не выбирают, а находят. Или которые находят тебя.
На куртке в прихожей всё ещё болтался бейджик. Волкова Н.С., соцработник. Те самые буквы, которые он читал каждое утро. Единственное, что он о ней знал.
Оказалось – достаточно.
Гена встал, подошёл к окну. Смотрел куда-то в темноту.
– Нина.
– Да?
– Спасибо.
Она подошла. Встала рядом. Положила руку ему на плечо. Молча.
Где-то там, за домами, стоял мост. Серый, бетонный, надёжный. Тридцать лет стоит. И ещё сто простоит.
У него теперь был дом.
И у неё – тоже.