Десять лет одно и то же. Вечером, когда я ставлю тарелку с ужином, Костя откидывается на спинку стула и говорит: «Не забывай, какой ты была, когда я тебя встретил».
Иногда добавляет: «Кем бы ты стала без меня».
Я молчу. Вытираю руки о полотенце. Сажусь напротив.
Он режет котлету, жуёт, смотрит в телефон. Фраза сказана, можно дальше жить.
А я сижу и слышу, как часы тикают над холодильником. Как соседи за стеной смеются. Как в моей голове что-то глухо стучит, словно кто-то пытается выбить дверь изнутри.
Раньше я пыталась возражать. Говорила, что работала продавцом, училась заочно, снимала комнату, но жила нормально. Он усмехался: «Нормально? В коммуналке, на десять тысяч в месяц?»
Потом я просто кивала. Соглашалась. Думала, что так легче.
Но легче не становилось.
С каждым разом фраза въедалась глубже. Оседала где-то под рёбрами, тяжёлым комком. Я начала замечать, как сутулюсь, когда он входит в комнату. Как голос мой становится тише. Как руки сами тянутся переставить его тапочки поудобнее, чтобы не раздражать.
Моя мама говорила: «Костя хороший. Не пьёт, деньги приносит. Что ещё надо?»
Его мать добавляла: «Ты ему спасибо должна сказать. Сколько девчонок за таким бегало».
Я кивала. И верила.
Пока не полез кран на кухне.
Костя велел вызвать сантехника. Я позвонила, мастер сказал, что придёт через три дня. Костя вышел из себя: «Три дня? Ты что, идиотка? Сама чини!»
Я полезла под раковину. Открутила гайку, сняла шланг. Вода хлынула на пол. Я вытерла, подложила тазик, стала искать прокладку.
В ящике нашла старую коробку. Костины бумаги. Он всегда хранил их отдельно, говорил: «Не трогай, там важное».
Я не собиралась рыться. Просто искала прокладку для крана.
Но увидела папку. Потрёпанную, с надписью «Документы. 2010-2013».
Открыла.
Внутри — справки. О доходах. Костя работал тогда грузчиком на рынке. Получал восемь тысяч.
Восемь.
Я зарабатывала десять.
Ещё глубже — договор аренды. Его имя. Угловая комната в общежитии. Две тысячи в месяц. На окраине, за городом.
Дальше — квитанции. Долг за свет. Долг за воду. Печать о задолженности.
Я сидела на мокром полу. Держала бумаги в руках. И впервые за десять лет почувствовала, как внутри распрямляется что-то ржавое и согнутое.
Мы познакомились в две тысячи тринадцатом. Он говорил, что живёт в квартире у друга, работает менеджером, скоро повысят. Я верила. Он носил чистые рубашки, умел красиво говорить.
Когда я переехала к нему через полгода, квартира оказалась съёмной однушкой. Он объяснил: друг уехал, пришлось искать жильё. Я не стала копать. Влюблённая же была.
А в справках чёрным по белому: грузчик. Восемь тысяч. Общага за две.
Я сложила бумаги обратно. Закрыла ящик. Починила кран. Вытерла пол.
Вечером Костя пришёл. Сел ужинать. Я поставила тарелку, села напротив.
Он откинулся на спинку стула.
«Не забывай, какой ты была, когда я тебя встретил».
Я посмотрела на него. Долго. Он нахмурился: «Что уставилась?»
— Костя, — сказала я. — А ты помнишь, каким ты был?
Он замер с вилкой в руке.
— Что?
— Грузчик на рынке. Восемь тысяч. Общага на окраине. Долги за свет.
Лицо его побелело. Потом покраснело.
— Ты... рылась в моих вещах?
— Искала прокладку для крана. Ты же велел самой чинить.
Он встал. Стукнул кулаком по столу.
— Это не твоё дело!
— Но моё дело — слушать каждый вечер, какая я была нищая? — голос мой не дрожал. Странно. Я думала, будет дрожать.
Костя открыл рот. Закрыл. Развернулся и ушёл в комнату. Хлопнул дверью.
Я доела свой ужин. Помыла посуды. Протёрла стол.
На следующий день он молчал. На третий сказал: «Ну ладно, забудь». Как будто это он меня прощал.
Я не забыла.
Фраза больше не звучала. Иногда он начинал: «Не забы...» — и осекался. Смотрел на меня. Я смотрела в ответ. Он замолкал.
Прошло два месяца. Я устроилась на вторую работу. По выходным. Копила. Молча.
Костя спросил: «Зачем тебе ещё одна работа?»
— Так, — сказала я. — Хочу не забывать, какой была.
Он поморщился, но промолчал.
Я не ушла от него. Не подала на развод. Не хлопнула дверью.
Просто перестала сутулиться. Перестала говорить тише. Перестала переставлять его тапочки.
И каждый раз, когда он смотрит на меня с этим своим привычным выражением лица, я достаю из памяти ту папку с бумагами. И что-то внутри остаётся на месте. Не съёживается. Не прячется.
Мать его звонила недавно. Спросила, что случилось с Костей. Он какой-то потерянный стал. Я ответила, что не знаю. Она вздохнула: «Ты что-то сделала. Он был таким уверенным, а теперь...»
Я положила трубку.
Моя мама тоже заметила. «Вы поругались?» Я сказала, что нет. «Тогда почему ты другая?» Я пожала плечами.
Другая.
Смешно. Я просто вспомнила, какой была. До того, как мне стали напоминать, что я должна быть благодарной.
Позавчера Костя спросил: «Ты меня ещё любишь?»
Я подумала. Честно подумала.
— Не знаю, — сказала я.
Он ждал продолжения. Но продолжения не было.
Мы живём дальше. В той же квартире. Он ходит на работу, я на две. Ужинаем вместе. Иногда смотрим кино.
Только теперь за столом тишина. Настоящая. Без этой фразы, которая десять лет отравляла воздух.
Я поставила папку с его документами на видное место. На полку, где он хранит свои бумаги. Он видел. Не сказал ничего. Убрал обратно в ящик.
Но теперь он знает, что я знаю.
И этого оказалось достаточно.
Как думаете, что изменилось на самом деле?
Свекровь больше не заходит так часто, как раньше. Обиделась на мою сухость, жалуется подругам, что я стала гордая. Моя мама говорит соседкам, что не понимает, что со мной случилось, вроде всё хорошо было. Костин брат намекнул на семейном ужине, что меня кто-то настроил против семьи.