После смерти дочери я решила: всё, финишная прямая. Осталась пустая квартира, кошка Маруся и боль, которая не отпускает ни утром, ни ночью.
— Лидия Павловна, нельзя так, вам к людям надо, — увещевала соседка Зина. — В клуб по интересам сходите, в библиотеку.
Я кивала, обещала, но никуда не шла. Какие люди, когда на кухне до сих пор стоит Иришкина кружка, а в ванной висит её халат, который рука не поднимается убрать?
Сыновей я не родила, зато зять был как родной. После похорон Паша приезжал раза три. Мы плакали, молчали, потом молчали всё дольше. У него своя жизнь: работа, маленький сын — мой внук Артёмка. Потом появилась новая женщина, звонки стали короче, а встречи — реже, пока не сошли на «нет».
Через год после похорон Ирина снилась мне три ночи подряд. В том самом пальто, в котором мы её провожали, только молодая, живая. Стоит в дверях и просит:
— Мама, открой.
Я просыпалась в слезах, списывала на нервы, давление, старость.
А на четвёртое утро действительно постучали. Не звонок — три аккуратных, робких удара.
Я вздрогнула, расплескав чай. Сердце ухнуло куда-то в желудок. Пошла открывать, держась за стену.
На пороге стояла девушка. Лет двадцати двух, худенькая, в дешёвой куртке и с рюкзаком. Лицо бледное, под усталыми серыми глазами тени. Вся какая-то промокшая, взъерошенная мартовской слякотью.
— Здравствуйте… — она замялась. — Лидия Павловна?
— Да, — я крепче сжала дверную ручку. — Вы к кому?
Она судорожно сглотнула.
— Меня зовут Вера. Я… из детдома. Можно я слово скажу и уйду? Если вы прогоните — я пойму.
Слово «детдом» кольнуло. Я от неожиданности распахнула дверь шире.
— Заходи уж, раз пришла. Не на лестнице же стоять.
Вера разулась, аккуратно поставила ботинки в угол, рюкзак пристроила под вешалку. Застеснялась ступать на коврик — старый, потёртый, но чистый.
На кухне я включила чайник, отодвинула лекарства, села напротив. Девушка нервно теребила молнию на рукаве.
— Говори, — мягко сказала я. — Не бойся.
Она вытянула из папки прозрачный файл.
— Я недавно документы получила. Архивную справку. Там в графе «мать» — прочерк. А отец установлен: Морозов Павел Сергеевич.
Меня словно током ударило.
Паша. Муж моей Ирины. Отец Артёмки.
— Я нашла его в интернете, — продолжала Вера, глядя в стол. — Увидела фото с вашей дочерью, с ребёнком. Под одним снимком комментарий: «Ты так похож на свою маму, Лида». Я вас по имени нашла. Адрес узнавала долго, через поликлинику… Вы простите, что я так ворвалась.
Тишина на кухне стала густой, звенящей.
— Девочка, — осторожно спросила я. — Ты хочешь сказать, что Паша — твой отец?
— По бумагам — да. По жизни… он, наверное, даже не помнит обо мне. Меня младенцем забрали, отказница. Отцовство установили через суд, по ДНК, когда я уже в школе училась. Алименты шли на счёт интерната, но он сам ни разу не приехал. Ни звонка, ни открытки. Тишина.
«Ни разу не приехал». Эти слова резанули по живому. Вспомнился Паша, вечно занятой, откладывающий визит к сыну из-за «срочных дел».
— Зачем ты пришла, Вера? — спросила я прямо. — Денег просишь?
Она вспыхнула, вскинула голову.
— Нет! Я сама себя обеспечиваю, учусь, подрабатываю. Мне ничего не нужно. Просто… — она сжала кулаки до белизны. — Я читала его старые посты. Про то, как вы пироги печёте, какая вы «мировая тёща» и «лучшая бабушка». Глупость, наверное… Но я подумала: если он мне чужой, может, вы — нет? Мне просто хотелось увидеть человека, которому можно позвонить и сказать: «Бабушка, я зачёт сдала».
Горло перехватило спазмом. Я встала, якобы проверить чайник, а сама отвернулась, чтобы она не видела моих глаз.
«Лучшая бабушка». Для кого? Для внука, которого я вижу по праздникам? А тут сидит живая душа, у которой нет никого во всем мире.
— Я не знала, — глухо сказала я, возвращаясь. — Ира не знала. Если бы знала — убила бы его на месте.
Вера грустно усмехнулась:
— Строгая была?
— С характером. Но справедливая.
Мы помолчали.
— А он… жив? — едва слышно спросила Вера.
— Жив. Женился второй раз. Сына растит, Артёма.
Я посмотрела на её худую шею, на обкусанные ногти, на штопку на рукаве. И вдруг поняла: родной — это не тот, кто вписан в свидетельство о рождении. Родной — это тот, кто пришёл к тебе в дождь, потому что больше идти некуда.
Вера поднялась, потянула рюкзак.
— Я пойду. Не буду мешать. Я просто хотела вас увидеть.
— Сядь, — скомандовала я.
Она замерла.
— Чай пить будем. С пирогом.
— Я правда не…
— Сядь, говорю!
Тон вырвался командирский — так я когда-то останавливала Иру. Вера послушно опустилась на стул.
Я положила ей огромный кусок пирога с капустой.
— Ешь. Потом покажешь документы. Мне нужно всё понять, прежде чем решать, кого казнить, а кого миловать.
Она впервые улыбнулась — робко, но тепло.
Вечером я изучала бумаги. Экспертиза, решение суда, даты. Всё сходилось. Пока моя Ира носила Артёма, боролась с токсикозом и депрессией, Паша где-то на стороне сделал ребёнка и просто вычеркнул его из жизни.
Спала я плохо. Ира снова пришла во сне — спокойная, домашняя, с полотенцем на плече.
— Мам, чего ты мучаешься? — спросила она. — Тебя же не измена бесит.
— А что?
— Тебя бесит, что он живёт припеваючи, а я в земле. И что у него хватает наглости быть плохим отцом сразу двоим.
— Что делать, Ира?
— Делай как всегда, — улыбнулась дочь. — По совести. Не для него — для себя. И для неё.
Утром я набрала Пашу.
— Лидия Павловна, у меня летучка, давайте позже, — затараторил он.
— У тебя не летучка, а совесть должна проснуться, — отрезала я. — Завтра в семь жду тебя. Одного. Без жены и сына. Не придёшь — я сама твою жену найду и всё расскажу.
Он замолчал.
— Что случилось?
— Дочь твоя случилась. Та самая, из детдома.
В трубке повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.
— Какая… дочь? — выдавил он.
— Приезжай.
Он пришёл без пяти семь. Вера сидела на кухне, делая вид, что читает конспекты. Я по старой привычке наготовила на роту солдат: котлеты, картошка, салаты. Когда нервничаю — готовлю.
Паша сдал. Поседел, погрузнел, обзавёлся брюшком. Но глаза остались прежними — мальчишескими, испуганно-голубыми. Теми самыми, в которые когда-то влюбилась моя Ира.
— Здравствуй, Паша. Проходи на кухню.
Он шагнул, увидел Веру и споткнулся на ровном месте.
Она встала. Прямая, напряженная, как струна.
— Здравствуйте, Павел Сергеевич.
Он переводил взгляд с неё на разложенные на столе документы.
— Похожа, — сипло сказал он. — На меня… и на Ларису.
— На какую ещё Ларису? — прищурилась я.
— Мать её… — он отвёл глаза. — Мы с ней недолго… Она сказала, что сама справится, и исчезла. Я искал, честно. А потом Ира забеременела, начались проблемы… Я думал, девочку родственники забрали. Про суд я узнал постфактум, родители повестку скрыли. А алименты… Бухгалтерия списывала, я просто старался не думать. Вытеснил.
— Вытеснил он, — я стукнула ладонью по столу. — Удобно!
Вера смотрела в стол.
— Я не требовать пришла. Просто хотела узнать: знал ли кто-то обо мне? Хоть кто-то?
Паша посмотрел на неё, и в его взгляде впервые промелькнуло что-то осмысленное.
— Теперь знаю. И мне стыдно. Хотя толку тебе от моего стыда…
— Мне всё равно, — тихо сказала Вера. — Я привыкла быть ничьей.
— А не должна была! — вмешалась я. — Ты должна была знать, что у тебя есть отец. Хотя бы такой, никудышный.
Паша стоял, опустив плечи. Я видела: ему хочется сбежать.
— Так, — вздохнула я. — Бегать хватит. Вера пока поживёт у меня. А ты, Паша, иди домой и решай. Либо ты рассказываешь жене и начинаешь вести себя как мужик, либо исчезаешь навсегда. Но тогда уже окончательно.
Он кивнул, как провинившийся школьник.
— Я поговорю с Олей.
Ночью Вера заглянула ко мне в комнату.
— Бабушка Лида… — попробовала она слово на вкус.
Сердце дрогнуло.
— Чего тебе, внучка?
Она улыбнулась, и на миг мне показалось, что это Ира — маленькая, с разбитой коленкой.
— Спасибо, что не выгнали.
— Тебя выгонишь, как же… Иди спать. И чтоб сессию мне на отлично закрыла, поняла?
— Поняла, — шепнула она.
Паша вернулся через три дня. С пакетом фруктов и тортом.
— Я поговорил с Олей, — сказал он с порога. — Она сначала в шоке была. Скандалила. А потом сказала: «Если ты снова спрячешь голову в песок, ты останешься один». Она умная женщина. Сказала: иди, знакомься. Артёму объясним позже.
Вера вышла к нам, вытирая руки полотенцем.
— Я… — Паша запнулся. — Я не заслуживаю зваться отцом. Но если ты не против, давай попробуем… просто познакомиться? Я помогу с учёбой, с жильём. Не чтобы откупиться, а потому что… ты моя дочь.
— А если я скажу «нет»? — спокойно спросила Вера.
— Тогда я уйду.
Она помолчала, изучая его лицо.
— Я не знаю, смогу ли называть вас папой. Но чаю с вами выпью. Только без драмы. И с условием: не исчезать.
— Обещаю, — выдохнул он.
Прошло полгода.
Вера так и живёт в общежитии, но у меня она постоянная гостья. Мы вместе копаемся в цветах на балконе, я учу её печь свои фирменные кулебяки.
— У вас тесто живое, — смеётся она. — А у меня вечно к рукам липнет.
— Это потому что руки надо чаще в муку макать, а не в телефон, — ворчу я любя.
Паша тоже заходит. Иногда с Олей и Артёмкой. Новая жена оказалась нормальной бабой, без камня за пазухой. Гляжу, как Вера с Артёмом собирают конструктор на полу — оба носатые, оба смешливые, — и думаю: вот она, семья.
Семья — это не картинка из рекламы майонеза. Это умение прощать, даже когда очень больно. Это смелость признать ошибки и попробовать снова.
Я думала, со смертью дочери моя жизнь кончилась. А оказалось, мне дали второй шанс. Не вернуть ушедших, нет. А отогреть тех, кто жив, но одинок. И внучка, которая досталась мне не по документам, а по велению судьбы, стала главным подарком на старость.