Утром я проснулась от стука в дверь. Такого настойчивого, что аж зубы заныли.
— Марина Васильевна? Судебные приставы.
Я натянула халат и пошла открывать. В дверном проёме стояли двое мужчин в форме, за ними маячила растрёпанная фигура Людмилы Петровны. Моя свекровь. Бывшая свекровь.
Руки у неё тряслись, глаза красные. Видно, всю ночь не спала.
— Вы Людмила Петровна Сорокина? — спросил старший пристав. — У нас ордер на выселение из квартиры по адресу...
Людмила Петровна смотрела на меня так, будто я была призраком.
А вчера ещё орала, что я никто и звать меня никак.
Вчера. Ещё вчера я сидела на её кухне и слушала, как она рассказывает соседке про мою бесплодность. Громко, с деталями. Будто меня рядом не было.
— А что она вообще в нашей семье делает? — скрипел её голос. — Четыре года замужем, а живот плоский. Уродка кривобокая.
Я тогда сжала кулаки под столом. Пальцы похолодели.
— Людмила Петровна, — сказала я тихо. — Не надо так.
Она развернулась ко мне. Лицо перекосило от злости.
— А ТЫ ЧТО ВООБЩЕ ЗДЕСЬ ЗАБЫЛА? — заорала она. — БЕЗДЕТНАЯ КРИВАЯ!
И плюнула мне в лицо.
Слюна стекала по щеке. Тёплая, липкая. Я не вытирала. Сидела и смотрела на неё.
Ну всё. Теперь всё.
— Убирайся из моего дома! УБИРАЙСЯ!
Людмила Петровна схватила меня за плечо и потащила к двери. Я не сопротивлялась. Позволила себя вытолкнуть. Дверь хлопнула за спиной.
Я стояла на лестничной площадке и вытирала лицо рукавом. Моего дома, говорит. Смешно.
Достала телефон. Набрала номер.
— Алло, служба судебных приставов? Это Марина Сорокина. По делу о выселении должника Людмилы Петровны Сорокиной. Да, можете завтра с утра приехать. Адрес такой-то.
В трубке что-то переспросили.
— Нет, — сказала я спокойно. — Никаких проблем не будет. Она даже не знает, что квартира принадлежит мне.
А теперь вот стоит и знает.
Пристав зачитывал ей права, а Людмила Петровна всё смотрела на меня. Губы шевелились беззвучно.
— Как это... как это возможно? — прошептала она.
Я пожала плечами.
— А вы думали, мы с Андреем на что квартиру покупали? На вашу пенсию?
Андрей. Мой бывший муж, её сынок. Который вчера вечером, когда я ему рассказала про плевок, только хмыкнул: «Ну мама иногда горячая. Ты же знаешь».
Знаю. Теперь знаю много чего.
— Мне собрать вещи можно? — голос у Людмилы Петровны стал детским, просящим.
— Конечно, — кивнула я. — У вас два часа.
Приставы прошли в квартиру, чтобы составлять опись. Людмила Петровна задержалась в коридоре.
— Марина, — начала она тихо. — Я вчера... я погорячилась. Понимаешь? Нервы. А ты... ты же хорошая девочка.
Хорошая девочка. Вчера была кривой уродкой, сегодня хорошая девочка. Удивительно, как быстро всё меняется.
— Людмила Петровна, — сказала я, и голос прозвучал так ровно, что сама удивилась. — Вчера вы плюнули мне в лицо. При соседке. Назвали бесплодной. И выгнали из дома.
— Но я же не думала, что ты...
— А я думала. Четыре года думала, что делать с квартирой после развода. Андрей считал, что её надо вам оставить. «Мама старая, — говорил. — Где она жить будет?»
Людмила Петровна открыла рот, но я продолжила:
— А вы считали меня никем. Пустым местом. Ну вот теперь это пустое место имеет документы на вашу квартиру.
И знаете что самое смешное? — подумала я, глядя на её растерянное лицо. Вы до сих пор не понимаете, что всё это время жили в моей квартире. В квартире той самой кривой бесплодной дуры.
— Марина, милая, — Людмила Петровна шагнула ко мне. — Мы же семья. Мы можем договориться. Я понимаю, ты обиделась, но...
— Нет, — перебила я. — Мы не семья. Вчера вы это очень ясно объяснили.
Из квартиры донёсся голос пристава:
— Людмила Петровна! Вы идёте собираться?
Она всё стояла и смотрела на меня. Будто ждала, что я скажу «ладно, забудем» или «это была шутка».
Но я молчала.
Четыре года, — думала я. Четыре года я терпела ваши замечания про мою фигуру, про то, что я плохо готовлю борщ, про то, что порчу вашего драгоценного сыночка. Четыре года слушала, как вы жалуетесь подругам, что сын женился на дефективной.
А вчера вы плюнули мне в лицо.
И теперь удивляетесь, почему я не хочу «договариваться».
— Людмила Петровна, — позвал пристав снова.
Она вздрогнула и пошла в квартиру. А я осталась стоять в коридоре.
Странно как. Ноги не дрожат, руки спокойные. А ведь ещё вчера, когда шла домой с мокрым от её слюны лицом, думала, что умру от унижения прямо на лестнице.
Но не умерла. Дошла до дома, села за кухонный стол и достала из шкафа папку с документами. Полистала, перечитала. Собственность Сорокиной М.В. Всё правильно.
А потом позвонила Андрею.
— Слушай, — сказала я в трубку. — Твоя мама меня сегодня оскорбила. При людях. И плюнула в лицо.
— Да ладно тебе, — отмахнулся он. — Опять ты драматизируешь.
Драматизирую. Плевок в лицо — это драматизация.
— Андрей, — повторила я очень тихо. — Она плюнула мне в лицо.
— Ну и что теперь? Ты хочешь, чтобы я с мамой поругался?
— Я хочу, чтобы ты её остановил.
— Марина, ну будь взрослее. Мама нервная, у неё давление скачет. А ты на неё обижаешься, как ребёнок.
Как ребёнок. Я обижаюсь, как ребёнок. А она плюёт в лицо, как взрослая.
— Понятно, — сказала я и положила трубку.
И тогда в голове что-то щёлкнуло. Не злостью. Не обидой. Просто... пустотой. Будто выключили звук в кино.
Всё, — подумала я. Хватит.
Из квартиры доносились звуки: хлопали дверцы шкафов, шуршали пакеты. Людмила Петровна собирала свою жизнь в чемоданы.
Я присела на подоконник и стала ждать.
Через полчаса она вышла с двумя сумками и красными глазами. Приставы за ней.
— Всё, — сказал старший пристав мне. — Выселение произведено. Ключи, пожалуйста.
Людмила Петровна протянула мне связку ключей. Рука тряслась.
— А где... где я теперь? — спросила она тихо.
Я взяла ключи. Металл был тёплым от её ладони.
— Не знаю, — сказала я просто. — Это больше не моя проблема.
— Но Марина...
— Людмила Петровна, — перебила я. — Вчера вы сказали мне, что я никто. Что я урод, который портит вашему сыну жизнь. Что мне здесь не место.
Она молчала.
— Так вот, — продолжила я. — Вы были правы. Мне здесь действительно не место. Поэтому я съезжаю. А квартиру продаю.
— ПРОДАЁШЬ? — ахнула она.
— Продаю. На днях приедут покупатели смотреть. Хорошая семья, с двумя детьми. Им нравится планировка.
Людмила Петровна схватилась за стену.
— Но это... это всё неправильно! Эта квартира... здесь Андрей вырос! Здесь его детские игрушки, фотографии!
— Заберите фотографии, — сказала я спокойно. — А игрушки... ну, новые хозяева обрадуются. У них как раз мальчик подходящего возраста.
А ещё, — не сказала я вслух, у них есть то, чего у вашего драгоценного сыночка никогда не будет от меня — внуки.
Приставы уже собирались уходить, когда в подъезде хлопнула дверь. По лестнице стучали торопливые шаги.
Андрей.
Он поднялся на наш этаж, увидел нас всех — меня с ключами, маму с чемоданами, приставов с бумагами.
— Что здесь происходит? — спросил он.
— Твою маму выселили из моей квартиры, — объяснила я.
Андрей посмотрел на меня так, будто я говорила на китайском.
— Из какой твоей квартиры?
— Из той, которую мы покупали четыре года назад. Помнишь? Ты тогда сказал: «Оформи на себя, а то с налогами проще».
Лицо у него стало серым.
— Марина, это недоразумение. Мы сейчас поднимемся наверх и всё обсудим.
— Нет, — сказала я. — Мне надоело обсуждать. Надоело просить уважения. Надоело объяснять, что плеваться в людей нехорошо.
— При чём здесь плевки? — растерялся Андрей.
Я посмотрела на Людмилу Петровну. Она стояла, опустив голову.
— Не рассказала сыночку про вчерашний вечер? — спросила я. — Странно. Такое яркое событие.
— Мама, — Андрей повернулся к ней. — Что за плевки?
— Я... я не хотела, — прошептала Людмила Петровна. — У меня нервы. Давление.
— МАМА ЧТО СДЕЛАЛА?
А я уже шла по лестнице вниз. Слушать их семейные разборки мне больше не хотелось.
На улице было солнечно. Я достала телефон и набрала знакомый номер.
— Алло, агентство недвижимости? Это Марина Сорокина. Да, та самая квартира. Можете завтра привести покупателей? Хозяев уже нет, ключи у меня.
В трубке что-то уточняли.
— Семья с детьми? Отлично. Детям там понравится. Очень светлая квартира. И соседи тихие.
Я посмотрела вверх, на окна бывшего дома Людмилы Петровны. Шторы были задёрнуты.
А вот интересно, — подумала я, идя к автобусной остановке. Андрей сейчас объясняет маме, что унижать людей нехорошо? Или всё-таки ищет, где бы её поселить?
Впрочем, это больше не моё дело.
Моё дело — найти новую квартиру. Поменьше, но свою. Где никто не будет плеваться и называть уродкой.
А деньги с продажи помогут начать новую жизнь. Без свекрови, без мужа, который считает плевки в лицо мелочами.
Одной, — подумала я, садясь в автобус. Но зато спокойно.
И знаете что? Впервые за четыре года я не чувствовала себя виноватой.
