Я поправила браслет – тонкий, серебряный, с тремя эмалевыми ромашками – и села на скамейку. Старую чугунную скамейку под липой, в самом тихом углу парка. Сюда редко заходили мамы с колясками. Поэтому я и выбирала это место.
Суббота. Два часа дня. Жара спала, но воздух ещё дрожал над дорожками. Я закрыла глаза.
Семь лет назад врачи сказали: детей не будет. Никогда. Два года мы с Вадимом пытались – ЭКО, клиники, анализы. Потом он ушёл. Сказал: «Извини, но я хочу нормальную семью».
Нормальную.
Я открыла частную практику. Ландшафтный дизайн. Теперь я создаю сады для чужих домов. Сажаю деревья, которые увидят чужие дети.
– Тётя.
Я открыла глаза.
Передо мной стояла девочка. Лет пять, может, чуть меньше. Тонкая коса с выбившимися прядями. Платье в мелкий цветок. Она крутила в пальцах край подола.
– Тётя, – повторила она. – Можете побыть моей мамой?
Я не сразу поняла, что она сказала.
– Что?
– Просто посидеть рядом. – Она шмыгнула носом. – А то все думают, что я одна.
Я оглянулась. Никого. Ни матери, ни отца, ни бабушки с вечной сумкой на колёсиках.
– А где твоя мама? – спросила я.
Девочка посмотрела куда-то мимо меня. Потом – на мою руку. На браслет.
– Она... – Девочка замолчала. – Она просто не пришла.
Мне бы встать. Найти охранника. Или хотя бы кого-то из взрослых. Но я не смогла.
– Садись, – сказала я.
Она села. Близко, почти касаясь моего локтя. И замерла.
– Как тебя зовут? – спросила я.
– Полина.
– А меня Нелли.
– Нелли, – повторила она. – Красивое.
Мы сидели. Вокруг шумели липы. Где-то кричали дети – чужие, с родителями, с мамами, которые пришли. А Полина сидела рядом со мной и смотрела на мой браслет.
– Нравится? – спросила я.
Она кивнула. Потянулась пальцами, но не коснулась.
– У мамы такой.
Я не стала спрашивать, где мама. Почему-то не смогла.
***
Прошло полчаса. Потом ещё столько же. Полина рассказывала про детский сад, про воспитательницу Татьяну Петровну, про кошку Мурку, которая живёт у соседей.
– А ты кем работаешь? – спросила она.
– Я делаю сады.
– Как это – делаешь?
– Придумываю, какие деревья посадить. Какие цветы. Где поставить скамейку.
Полина посмотрела на нашу скамейку.
– Эту тоже ты придумала?
– Нет. Эту кто-то до меня.
– А-а.
Она притихла. Снова крутила край платья.
– Полина, – сказала я осторожно. – Твоя мама знает, что ты здесь?
Девочка не ответила.
– Полина?
– Она знает, – сказала она тихо. – Она всё знает. Просто не может прийти.
Мне стало не по себе. Что-то в её голосе. В том, как она сказала «не может».
– Почему не может?
Полина подняла на меня глаза. Серые, очень светлые. Как будто выцветшие.
– Потому что.
Она не договорила.
– Хочешь мороженое? – спросила я.
Она покачала головой.
– Мне нельзя уходить. Мама сказала – сидеть на месте.
Я огляделась снова. Парк пустел. Жара спадала, но людей не прибавлялось.
– Когда мама это сказала?
Полина задумалась. Пальцы замерли на подоле.
– Давно, – сказала она наконец. – Очень давно.
***
Час.
Мы сидели на этой скамейке уже час.
Я достала телефон. Надо было что-то делать. Позвонить в полицию. Или в службу опеки. Или хоть кому-нибудь.
– Ты знаешь, где живёшь? – спросила я.
Полина кивнула.
– Кузнецова, семнадцать, квартира сорок два.
Она сказала это чётко, без запинки. Как будто повторяла много раз.
– Тебя учили?
– Мама учила. На случай, если потеряюсь.
Я встала.
– Пойдём.
– Куда?
– Домой. Я отведу тебя домой.
Полина не двинулась. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах было что-то – я не могла понять что. Страх? Надежда?
– А вы придёте со мной?
– Конечно.
Она встала. Взяла меня за руку.
Пальцы у неё были тёплые и чуть липкие – как у всех детей.
***
Кузнецова, семнадцать оказалась в трёх кварталах от парка. Обычная девятиэтажка. Лифт гудел и вздрагивал на каждом этаже.
– Четвёртый, – сказала Полина.
Мы вышли. Длинный коридор, одинаковые двери. Сорок два – в самом конце.
Я позвонила.
Тишина.
Позвонила ещё раз.
За дверью послышались шаги. Тяжёлые, медленные.
Дверь открылась.
Мужчина. За сорок, но выглядел старше. Рубашка застёгнута криво – на одну пуговицу выше. И глаза – красные, с припухшими веками.
Он увидел Полину.
– Господи, – сказал он. – Опять.
– Папа, – сказала Полина.
Он присел на корточки, обхватил её, прижал к себе. Полина уткнулась ему в плечо.
– Опять убежала, – сказал он глухо. – Опять.
Я стояла в дверях и не знала, что делать.
Мужчина поднял голову. Посмотрел на меня.
– Вы... вы её нашли?
– Она сама ко мне подошла. В парке. Попросила побыть... – я запнулась. – Побыть с ней.
Он кивнул. Медленно разжал руки, отпустил Полину.
– Иди в комнату.
Полина послушно пошла. На пороге обернулась, посмотрела на мой браслет.
– Спасибо, Нелли.
И исчезла в глубине квартиры.
***
Мужчина провёл меня на кухню. Здесь пахло чем-то подгоревшим – давно, несколько дней назад.
– Глеб, – сказал он. – Меня зовут Глеб.
– Нелли.
– Я знаю. Полина сказала.
Он налил мне чаю. Руки у него подрагивали.
– Она убегает искать маму, – сказал он, не глядя на меня. – Это уже третий раз за месяц.
Я молчала. Ждала.
– Мама умерла три месяца назад.
Он сказал это так, будто говорил о погоде. Ровно, без выражения. Но руки сжались на чашке до белизны.
– Мне очень жаль, – сказала я.
Он кивнул.
– Катя. Её звали Катя. Ей было тридцать четыре.
Он замолчал. Я не спрашивала – от чего.
– Полина не понимает, – сказал он наконец. – Я пытался объяснить. Сто раз пытался. Но она... она продолжает искать.
– Искать что?
Глеб посмотрел на меня. Потом – на мою руку. На браслет.
– Знаки, – сказал он. – Она ищет знаки, что мама где-то рядом.
Я инстинктивно прикрыла браслет ладонью.
– У Кати был такой, – сказал Глеб. – Точно такой. С ромашками.
Я замерла.
– Что?
– Браслет. Тонкий, серебряный, три ромашки. Я подарил на третью годовщину. Она носила его не снимая.
Мне стало холодно. Несмотря на жару, несмотря на горячий чай.
– Полина увидела его и подошла к вам, – сказал Глеб. – Она искала не маму. Она искала ромашки.
Я молчала.
Три ромашки. Тонкое серебро. Я купила его на барахолке два года назад. Просто понравился.
– Я не знала, – сказала я.
– Конечно, не знали. – Глеб потёр лицо. – Откуда вам было знать?
Он выглядел измученным. Не спавшим. Человеком, который держится из последних сил и не знает, сколько ещё продержится.
– Вам нужна помощь, – сказала я.
Он покачал головой.
– Мне нужно научиться справляться. Сам. Ради неё.
Я встала. Полезла в сумку, достала визитку.
– Если что-то понадобится.
Он взял визитку. Посмотрел.
– Ландшафтный дизайнер?
– Да. Но звоните по любому поводу.
Я не знала, зачем это сказала. Но сказала.
***
Дома я долго стояла у окна. Смотрела на свои клумбы во дворе – маленькие, ничьи, я посадила их сама, просто потому что не могла не сажать.
Полина выбрала меня по браслету. По трём эмалевым ромашкам на тонком серебряном обруче.
Она искала не женщину. Она искала маму. Вернее – знак, что мама ещё здесь. Что мама видит. Что мама никуда не делась.
А нашла меня.
Меня – женщину, которая не может иметь детей. Которая научилась жить одна. Которая сажает сады в чужих домах, потому что свой так и остался пустым.
Я сняла браслет. Положила на стол. Долго смотрела на ромашки.
А потом надела обратно.
***
Глеб позвонил через неделю.
– Полина спрашивает, – сказал он. – Где тётя с ромашками.
– Тётя с ромашками на работе, – ответила я. – Но тётя с ромашками может заехать в воскресенье.
Он молчал так долго, что я решила – связь оборвалась.
– Вы уверены? – спросил он наконец.
– Уверена.
Я не была уверена. Ни в чём. Но что-то тянуло меня туда – в эту квартиру, пахнущую подгоревшим, к этому мужчине с красными глазами, к девочке, которая выбрала меня по браслету мёртвой матери.
В воскресенье я приехала с пакетом саженцев.
– Это что? – спросил Глеб, открывая дверь.
– Земляника, – сказала я. – Можно вырастить на балконе.
Полина выскочила из комнаты. Увидела меня и замерла.
– Нелли, – сказала она.
– Привет, Полина.
Она подошла ближе. Посмотрела на мою руку.
Браслет был на месте.
– Можно потрогать? – спросила она.
– Можно.
Она коснулась ромашек. Осторожно, одним пальцем.
– У мамы такой был, – сказала она.
– Я знаю.
– Значит, мама тебя послала.
Я хотела сказать – нет. Сказать – это совпадение. Сказать – браслет я купила на барахолке, а твоя мама здесь ни при чём.
Но посмотрела в её глаза – серые, светлые, ждущие.
– Может быть, – сказала я. – Может быть, и послала.
***
Прошёл месяц.
Я приезжала каждое воскресенье. Иногда в среду – если работа позволяла.
На балконе Глеба теперь росла земляника. И базилик. И маленькие помидоры в горшках.
– Она у вас хорошо получается, – сказал Глеб, когда мы сидели на кухне, пока Полина раскрашивала картинки в комнате.
– Что?
– Земляника. У меня бы засохла на второй день.
– У вас другие таланты.
Он усмехнулся. В первый раз за всё время, что я его знала.
Глаза у него были уже не красные. Веки – не такие припухшие. Рубашка застёгнута правильно.
– Катя любила растения, – сказал он. – А я не умею. Не чувствую их.
– Этому можно научиться.
– Наверное.
Он смотрел на меня так, как будто хотел что-то сказать, но не решался.
– Спасибо, – сказал он наконец.
– За что?
– За то, что не ушли. Тогда, в парке. За то, что сели рядом.
Я вспомнила тот день. Жару. Пустую скамейку под липой. Девочку с тонкой косой и выбившимися прядями.
«Можете побыть моей мамой?»
– Я не могла уйти, – сказала я. – Просто не могла.
***
В субботу мы пошли в парк. Втроём.
Полина бежала впереди, Глеб шёл рядом со мной. Жара стояла такая же, как месяц назад, – густая, тягучая. Но парк уже не казался пустым.
Мы сели на скамейку. Ту самую – старую, чугунную, под липой.
Полина забралась между нами. Прижалась к моему боку.
– Нелли, – сказала она.
– Да?
– А ты ещё придёшь?
Я посмотрела на Глеба. Его взгляд был направлен на дочь.
– Приду, – сказала я. – Обязательно.
Полина кивнула. Потом взяла мою руку и положила себе на колени. Разглядывала браслет – ромашку за ромашкой.
– Мама сказала – сидеть на месте, – произнесла она тихо. – И ждать. Она сказала – придёт кто-то хороший.
У меня перехватило горло.
– Полина, – начал Глеб.
– Пришла ты, – сказала Полина. – С ромашками.
Она не крутила край платья. Не шмыгала носом. Сидела спокойно, её пальцы сплелись с моими.
Я села на эту скамейку месяц назад. Одна. Уставшая. Пустая.
Встала – с чужим ребёнком, который выбрал меня по браслету мёртвой матери.
Глеб накрыл мою руку своей. Поверх браслета. Поверх пальцев Полины.
– Спасибо, – сказал он. – Что нашлись.
Я не нашлась. Меня нашли.
Полина откинулась на спинку скамейки, зажмурилась от солнца и улыбнулась. Впервые за всё время – улыбнулась по-настоящему, во весь рот, как улыбаются только дети, которым больше не страшно.
Липы шумели над нами. Ромашки на браслете грелись на солнце.
Я сажаю сады в чужих домах. А один – всё-таки достался мне.