Телефон завибрировал на столе, и этот звук прорезал утреннюю тишину, как нож по маслу. Я замерла у окна с кружкой остывшего чая в руках, глядя на высветившийся экран. Алексей. Опять. Третий раз за утро.
Не буду брать. Пусть сам догадается.
За окном серый февральский день расползался по дворам, сливаясь с грязным снегом и голыми ветками тополей. Квартира пахла вчерашней выпечкой — я по привычке испекла пирог с яблоками, хотя есть его было некому. Просто руки сами делали то, что делали столько лет. Замеси тесто, раскатай, посыпь корицей. Как будто ничего не изменилось.
Но изменилось всё.
Месяц назад я вернулась домой на три дня раньше, чем планировала. Ездила к сестре в Тулу, помогала с внуком. Ключ повернулся в замке тихо, я даже не включила свет в прихожей — берегла его сон, как всегда. Прошла на цыпочках к спальне, толкнула дверь…
Больше не хочу об этом думать. Но мысли всё равно возвращаются, как языком к больному зубу. Его рубашка на полу. Её туфли у кровати — красные, на шпильке, совсем не такие, какие ношу я. Его лицо, когда он открыл глаза. Не виноватое даже. Просто усталое.
Я тогда развернулась и ушла. Даже не крикнула. Просто взяла сумку, которую ещё не успела распаковать, и вышла за дверь. Он звал меня, говорил что-то вслед, но я будто оглохла. Поймала такси и поехала к Ирине. Села на её кухне и только тогда заплакала.
— Таня, — сказала Ирина, наливая мне валерьянки, — ты не можешь так. Это твоя квартира. Твоя, слышишь? От мамы твоей. Что ты по углам скитаться будешь?
Она была права. Но как я могла вернуться туда, где меня предали? В постель, где они… Нет. Не могла.
Прожила у Ирины неделю. Потом поняла — надо забрать вещи. Хотя бы документы, тёплую куртку, лекарства. Не пропадать же всему.
Я поставила кружку на подоконник и набрала его номер. Пальцы дрожали, но голос вышел ровным:
— Алексей, я приеду сегодня вечером. За вещами. Будешь дома?
Пауза. Потом его голос — глухой, недовольный:
— Зачем предупреждаешь? Это же и твоя квартира.
— Хочу, чтобы ты был в курсе.
— Приезжай. Я буду.
Положила трубку и выдохнула. Господи, как же тяжело. Сорок лет вместе. Сорок. Светлану растили, переезжали, ремонты делали, родителей хоронили. И вот теперь — «приезжай». Как в гостиницу.
Вечером я стояла перед дверью своей квартиры и не могла поднять руку, чтобы позвонить. Ключи-то я оставила тогда, в ту ночь, на комоде в прихожей. Просто бросила и ушла.
Дверь открылась сама. Алексей стоял на пороге — седой, сутулый, в старом свитере, который я вязала ему лет десять назад. Посмотрел мимо меня куда-то.
— Заходи.
Я прошла в квартиру, и сердце сжалось так, что дышать стало трудно. Тут всё было моим. Вышитое мамино покрывало на диване. Фикус на окне, который я поливала каждый вторник. Фотографии на стене — Светлана в школе, мы с Алексеем на даче, молодые ещё. Как будто жизнь чужая передо мной, не моя.
— Я только вещи соберу и уйду, — сказала я тихо.
Он кивнул и пошёл на кухню. Я осталась стоять в прихожей, не зная, куда двигаться. В спальню не пойду. Не могу.
— Чай будешь? — крикнул он оттуда.
— Нет.
Я прошла в комнату, где раньше была Светланина. Теперь там мои книги, швейная машинка, зимние вещи. Достала сумку и начала складывать — свитера, шарфы, тёплые носки. Руки двигались сами, а в голове стояла пустота.
Алексей появился в дверях с кружкой в руке.
— Таня…
— Не надо.
— Мне надо сказать.
Я обернулась. Посмотрела на него — на этого человека, с которым прожила полжизни. Когда-то любила. Когда-то верила, что будем вместе до конца. А теперь он стоял передо мной чужой. Совсем чужой.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он, глядя в пол. — Просто… устал. От всего. От этой жизни, от…
— От меня, — закончила я за него.
Он молчал. А молчание, знаете, оно иногда кричит громче слов.
— Я не могу жить здесь, — сказала я. — В этой квартире. Где меня…
Не договорила. Застегнула сумку и пошла к выходу. Он не останавливал. Только крикнул вслед:
— Ключи возьми! На комоде лежат!
Я взяла ключи и вышла. И только в лифте поняла — я опять убежала. Опять.
Что я делаю? Это же мой дом. Мой. Мама оставила мне эту квартиру, я тут всю жизнь прожила. А я бегу, как воровка.
Вечером, уже у Ирины, я сидела на кухне и смотрела в окно. Ирина гремела посудой, варила нам ужин.
— Ир, — позвала я.
— М?
— Я не могу так дальше. Скитаться. Это моя квартира. Моя.
Она обернулась, вытирая руки полотенцем.
— Ну наконец-то, — сказала строго. — Я уже думала, ты совсем сдалась. Таня, твой дом — твоя крепость. Никому не позволяй её разрушать. Тем более человеку, который тебя предал.
— Но что я могу сделать? Он же там живёт. Имеет право.
— Право? — Ирина подсела ко мне, взяла за руку. — Право он потерял, когда привёл туда постороннюю женщину. В твою постель. Ты что, забыла? Это твоя квартира, от твоей мамы. Юридически только твоя. Так что выставляй его и живи спокойно.
— Как выставишь человека, с которым сорок лет…
— А он как привёл другую в дом, где сорок лет с тобой? — жёстко спросила Ирина. — Таня, ты слишком добрая. Это твоя беда. Надо уметь постоять за себя.
Я легла спать, но не спалось. Ворочалась до утра, думала. Вспоминала маму. Она говорила всегда: «Женщина должна семью беречь, Танюша. Держать дом, хранить очаг». Я и берегла. Всю жизнь. А в итоге получила что? Измену в собственной постели.
Может, мама ошибалась? Может, не всякую семью нужно беречь?
Утром я встала с решением. Позвонила Алексею.
— Мне нужно поговорить, — сказала твёрдо. — Сегодня вечером приду.
— Хорошо, — коротко ответил он.
Весь день я собиралась с духом. Репетировала слова, которые скажу. Гладила платье, чтобы руки занять чем-то. Ирина смотрела на меня с одобрением.
— Молодец, — сказала она. — Иди и бери своё.
Вечером я снова стояла у двери своей квартиры. На этот раз зашла сразу — ключи-то у меня были.
Алексей сидел на диване, смотрел телевизор. Поднял голову:
— Ну? Чего хотела?
Я села в кресло напротив. Спину держала прямо, руки положила на колени. Не дрожать. Только не дрожать.
— Я хочу, чтобы ты съехал, — сказала ровно.
Он вытаращил глаза:
— Что?
— Съехал. Из этой квартиры. Она моя, от мамы. Документы все на меня. Я не могу больше жить здесь, зная, что ты… что вы здесь…
— Да ты с ума сошла! — Он вскочил. — Куда я пойду? Это же наш дом!
— Был наш, — поправила я. — Месяц назад перестал быть.
— Таня, я же объяснил! Это случайность, слабость! Я больше не буду!
— Алексей, — я посмотрела ему в глаза, — ты её сюда приведёшь снова. Я знаю. И я не хочу каждый раз думать об этом, входя в квартиру. Не хочу спать в той постели. Не хочу видеть тебя. Всё кончено.
Он стоял, открыв рот, будто слов не находил. Потом сел обратно, тяжело.
— Ты серьёзно?
— Более чем.
— И что я должен делать?
— Найти себе жильё. Съехать. Как можно скорее.
Молчание повисло тяжёлое, гнетущее. Я сидела, не шевелясь, боялась, что если дрогну — сорвусь, заплачу, отступлю. Но держалась.
— Ладно, — сказал он наконец хрипло. — Дай мне время. Неделю.
— Хорошо. Неделя.
Я встала и пошла к выходу. У двери обернулась:
— Алексей, я не хочу тебя обижать. Просто хочу вернуть свою жизнь. Свой дом. Своё достоинство.
Он не ответил. Только кивнул.
Я вышла и в лифте вдруг почувствовала — легко. Впервые за месяц по-настоящему легко. Будто груз какой-то сняли.
Неделя тянулась бесконечно. Я каждый день названивала Алексею, спрашивала, как дела с переездом. Он отвечал односложно, сухо. Говорил, что ищет квартиру, что скоро уедет.
Светлана позвонила на четвёртый день.
— Мам, что происходит? Папа сказал, ты его выгоняешь.
Я сжала телефон покрепче.
— Света, это сложно объяснить…
— Я знаю, что он натворил, — перебила она. — Он мне рассказал. Мама, я на твоей стороне. Но мне страшно, понимаешь? Вы же всю жизнь вместе были.
— Были, — согласилась я. — Но больше не будем. Прости, доченька. Я не хочу, чтобы ты видела меня сломленной. Я хочу жить дальше. По-своему.
Она всхлипнула на том конце провода.
— Я понимаю, мам. Я с тобой.
— Спасибо, родная.
Через неделю Алексей собрал вещи. Я пришла в квартиру, когда он уже почти закончил. Две большие сумки стояли в прихожей. Он вышел из спальни с пакетом в руках, увидел меня.
— Ну вот, — сказал. — Забираю последнее.
Я кивнула. Мы стояли, глядя друг на друга, и вдруг мне стало его жалко. Старый, усталый, с потухшими глазами. Неужели это тот самый Лёша, в которого я когда-то влюбилась?
— Алексей, — начала я осторожно, — может, нам стоит просто поговорить? Спокойно. Без криков.
Он пожал плечами, прошёл на кухню. Я за ним. Мы сели за стол, тот самый, за которым столько лет ужинали, пили чай, встречали гостей.
— Говори, — сказал он.
Я вздохнула.
— Знаешь, я всю жизнь старалась быть хорошей женой. Держать дом, готовить, стирать, поддерживать. Думала, если я буду стараться, всё будет хорошо. А оказалось — нет. Ты всё равно устал. От меня.
— Не от тебя, — возразил он тихо. — От жизни этой. От рутины. Каждый день одно и то же. Работа, дом, телевизор. Захотелось… чего-то другого.
— И ты нашёл.
— Нашёл, — кивнул он. — На свою голову. Таня, прости. Я правда не хотел тебе больно.
— Но сделал.
— Сделал, — согласился он.
Мы помолчали. И в этом молчании я вдруг поняла — нет смысла спорить, выяснять, кто прав, кто виноват. Всё равно назад не вернёшь.
— Алексей, — сказала я, — может, это и к лучшему. Мы оба устали. Я тоже. Устала притворяться сильной, когда мне одиноко. Устала молчать, когда хочется говорить. Может, нам правда пора разойтись. По-хорошему.
Он посмотрел на меня удивлённо.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Я не хочу держать тебя силой. Но и жить с тобой под одной крышей после того, что было, — не хочу. Давай просто… отпустим друг друга.
Он медленно кивнул.
— Наверное, ты права.
Встал, подошёл к двери. Обернулся:
— Таня, я знаю, ты не простишь. Но хочу, чтобы ты знала — я не жалею о тех годах, что мы прожили вместе. Они были хорошими. До… до того момента.
— Я тоже не жалею, — сказала я. — Иди, Лёша. Живи как знаешь.
Он взял сумки и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Я осталась одна в квартире. Села на диван, огляделась. Тихо. Пустынно. И вдруг — не больно. Странно, но не больно.
Что же дальше?
Встала, прошлась по комнатам. Открыла окно в спальне — впустить свежий воздух. Сняла постельное бельё, то самое, и бросила в стирку. Надо купить новое. Совсем новое. Другого цвета.
Зашла в комнату Светланину. Книги на полках, машинка швейная, мамины пяльцы в углу. Всё родное, знакомое. Взяла в руки старую фотографию с полки — мы с мамой, мне лет двадцать, она обнимает меня, улыбается. Мама всегда говорила: «Держи дом, Танюша. Дом — это святое».
Я держала, мам. Всю жизнь держала. Но теперь понимаю — дом это не только стены и мебель. Дом — это я сама. Моё достоинство, мой покой, моя жизнь. И я имею право его беречь.
Села на диван в гостиной, взяла старую книгу, которую давно хотела перечитать. Открыла на первой странице. За окном сгущались сумерки, но я не включала свет. Сидела в полутьме и читала.
Телефон пискнул — сообщение от Ирины: «Как ты? Он уехал?»
Я написала: «Уехал. Я дома. Всё хорошо».
И правда было хорошо. Странно хорошо. Будто я наконец-то вернулась туда, где должна быть. В свой дом. В свою жизнь.
Через несколько недель я проснулась рано утром и не узнала саму себя. Встала, открыла окно — впустила солнечный свет. Заварила кофе, не чай, как всегда, а именно кофе. Села у окна, смотрела на двор, на деревья, на людей, спешащих на работу.
Я свободна. Впервые за сорок лет по-настоящему свободна.
Позвонила Светлана, спросила, как дела. Я ответила честно:
— Хорошо, доченька. Правда хорошо.
— Мама, я рада. Приеду к тебе на выходных, хорошо?
— Приезжай. Испеку пирог.
Повесила трубку и улыбнулась. Дом снова наполнился смыслом. Не потому, что тут кто-то живёт со мной. А потому, что я сама тут живу. Настоящая, не притворяющаяся, не терпящая. Просто я.
Взяла мамино покрывало, то самое вышитое, погладила рукой узор. Сколько лет оно тут лежит. Сколько историй видело. И теперь увидит новые. Мои истории. Мои дни.
Дом — там, где я сама. Где меня слышат. Где я не боюсь быть собой.
И это мой дом. Мой.
А вы отстаивали бы своё право на собственное пространство, если бы вас предали в вашем же доме?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.