Татьяна даже не сразу поняла, кто стоит на пороге. Десять лет — срок немалый. За это время многое изменилось: её квартира обрела уютный, обжитой вид, на полках появились фотографии сына в школьной форме, а в прихожей — пара детских ботинок рядом с её туфлями. На стене висел новый гобелен, купленный на ярмарке мастеров, а на подоконнике цвели фиалки — подарок коллеги, с которой Татьяна подружилась уже после развода.
— Таня… — мужчина на пороге слегка помялся, переступил с ноги на ногу. В его руках был скромный букет хризантем, уже слегка подвядший от долгого ожидания. — Можно войти?
Она молча отступила в сторону, не зная, что сказать. В голове крутилось: «Зачем? Почему сейчас? Что ему нужно?» Взгляд невольно скользнул по его лицу — появились новые морщины, в волосах — больше седины, чем она помнила.
Андрей прошёл в гостиную, осторожно присел на край дивана, словно боялся занять лишнее место. Татьяна осталась стоять у двери, скрестив руки на груди. Тишину нарушал лишь тиканье старинных часов — тех самых, что когда‑то они вместе выбирали в антикварной лавке.
— Я долго думал, — начал он, глядя куда‑то в угол. — Всё это время… в общем, я понял, что совершил ошибку.
Татьяна невольно усмехнулась. «Ошибка» — слишком мягкое слово для того, что произошло десять лет назад. Для бессонных ночей, для слёз в подушку, для попыток объяснить пятилетнему Никите, почему папа больше не придёт. Для долгих месяцев, когда она училась жить заново: осваивала новую специальность, искала подработки, учила сына кататься на велосипеде — всё то, что когда‑то должен был делать отец.
— Ты ушёл, не оставив ни записки, ни объяснений, — её голос звучал ровно, почти бесстрастно. — Просто исчез. А теперь говоришь об ошибке?
— Знаю, что виноват, — он поднял глаза, и Татьяна впервые заметила, как глубоко залегли тени под ними. — Но я… я изменился. Понял, что потерял самое важное. Хочу вернуться. К тебе. К Никите.
В этот момент из своей комнаты выглянул Никита. За последние десять лет он вытянулся, стал шире в плечах, но в его взгляде всё ещё читалась та детская растерянность, которую Татьяна так старалась изгнать. Увидев отца, он замер, потом медленно подошёл ближе.
— Пап? — в его голосе смешались недоверие и робкая надежда.
Андрей вскочил, сделал шаг навстречу, но тут же остановился, будто не решаясь приблизиться.
— Сынок… Я…
— Ты обещал позвонить, — тихо сказал Никита. — В прошлом году. И не позвонил.
Татьяна почувствовала, как сжалось сердце. Она помнила тот день: сын ждал у телефона, пересматривал старые фотографии, а потом долго плакал в своей комнате. Тогда она молча обняла его, не зная, какие слова подобрать.
— Прости, — Андрей опустился на корточки перед сыном. — Я был неправ. Очень неправ. Но я хочу всё исправить.
Никита посмотрел на мать, словно спрашивая разрешения. Татьяна молчала, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Где‑то глубоко внутри теплилось забытое тепло, но рядом с ним — обида, горечь, недоверие. Она вспомнила, как впервые после развода позволила себе пойти на свидание, как боялась, что сын не поймёт, как училась снова доверять.
— Нам нужно поговорить, — наконец сказала она, глядя на Андрея. — Но не сейчас. Давай встретимся завтра, без Никиты.
Он кивнул, понимая, что это уже больше, чем он заслуживал.
На следующий день они сидели в маленьком кафе неподалёку от её работы. За окном медленно падал снег, рисуя на стекле причудливые узоры. Андрей рассказывал о том, что происходило с ним все эти годы: о неудачном бизнесе, о расставании с той женщиной, к которой он ушёл, о долгих месяцах одиночества, о работе на стройке, о ночи в дешёвой гостинице, о письме от старого друга, которое стало поворотным.
— Я понял, что всё, чего я хотел, было у меня дома, — говорил он, сжимая чашку с остывшим кофе. — Ты, Никита… Я просто не ценил это тогда. Думал, что счастье — где‑то там, за горизонтом. А оно было здесь, в этих простых вещах: в завтраках, которые ты готовила, в смехе сына, в наших вечерах у телевизора…
Татьяна слушала, не перебивая. Она вспоминала, как училась жить заново: как устроилась на вторую работу, чтобы оплачивать сыну дополнительные занятия, как научилась радоваться маленьким победам — первой пятёрке Никиты, новому платью, поездке на море. Как впервые за много лет позволила себе мечтать о будущем — не как о долгом выживании, а как о чём‑то светлом.
— А что ты предлагаешь? — спросила она наконец. — Вернуться, как будто ничего не было? Забыть эти десять лет?
— Нет, — он покачал головой. — Я понимаю, что доверие не вернуть одним разговором. Но я готов работать над этим. Над нами. Если ты позволишь. Я не жду, что ты сразу скажешь «да». Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. И я не уйду снова.
Она посмотрела на него — уже не того самоуверенного мужчину, который ушёл, а на человека, осознавшего свои ошибки. Но было ли этого достаточно?
— Мне нужно время, — сказала Татьяна. — И не только мне. Никите тоже. Он уже не тот маленький мальчик, который ждал тебя каждый вечер. Он вырос. И он имеет право на своё мнение.
— Понимаю, — Андрей встал, положил на стол несколько купюр. — Спасибо, что выслушала. Я буду ждать. Сколько потребуется.
Когда он ушёл, Татьяна ещё долго сидела за столиком, глядя в окно. В её голове крутились вопросы: сможет ли она простить? Стоит ли пытаться начать заново? И главное — нужно ли это ей сейчас? Она вспомнила, как год назад познакомилась с Алексеем — спокойным, надёжным человеком, который не обещал ей звёзд с неба, но был рядом каждый день. Они не говорили о браке, но ей было легко с ним.
Вечером, укладывая сына спать, она осторожно спросила:
— Как ты думаешь, может ли человек измениться?
Никита задумался, потом ответил:
— Если он правда хочет, то может. Но проверять надо долго. Чтобы не ошибиться снова.
Татьяна улыбнулась. Её сын вырос мудрее, чем она ожидала. Она погладила его по голове, подоткнула одеяло и тихо вышла из комнаты.
За окном медленно падал снег, укрывая город белым покрывалом — словно пытаясь стереть старые следы и дать шанс на новые. А в квартире, где ещё несколько часов назад звучали тяжёлые разговоры, теперь царила тишина — тишина, в которой каждый думал о своём, пытаясь найти ответы на непростые вопросы.