Тишина в доме была густой, липкой, словно кисель. Анна стояла у плиты, помешивала ложкой в кастрюле с овсянкой, и звук этот — глухой, монотонный шлепок — казался единственным доказательством, что время еще течет. За окном плыл ноябрь, серый и безнадежный. Городок под Пермью утопал в грязи, оставшейся после первого, уже растаявшего снега, и в ожидании второго.
«Все как всегда», — подумала Анна. Ее жизнь была похожа на эту кашу: пресная, полезная, предсказуемая. Игорь сидел за кухонным столом, уткнувшись в телефон. Свет от экрана выхватывал из полумрака утра его резкие, когда-то такие любимые черты: высокий лоб, прямая линия носа, упрямый подбородок. Теперь он казался ей статуей, занесенной пылью быта.
— Кофе будет? — спросила она, и голос прозвучал хрипло от неиспользования.
— А? Да, — он даже не поднял головы.
Она налила ему чашку, поставила на стол. Их пальцы не встретились. Раньше он всегда, всегда, брал ее за руку, когда она приносила ему кофе. Пустяк. Но из таких пустяков и был соткан когда-то их мир. Теперь они осыпались, как старая штукатурка.
Дочь, Катя, четырнадцать лет и вечная буря, ворвалась на кухню, на ходу натягивая наушники.
— Мам, деньги на обед.
— Возьми в моей сумке. Доброе утро, кстати.
— Привет всем, — буркнула Катя, выхватив купюру и исчезнув в прихожей. Хлопнула дверь.
Тишина снова сомкнулась. Анна села напротив Игоря, взяла свою чашку.
— На совещание в управу сегодня? — спросила она, просто чтобы разбить молчание.
— Угу. По этим вечным ямам на Советской. Потом, возможно, к подрядчику на объект за город.
Он говорил, глядя мимо нее, в запотевшее окно. Игорь был инженером в местной строительной фирме. Работа его, кажется, давно поглотила все его эмоции, оставив для дома лишь усталую оболочку.
— А ты? — спросил он из вежливости.
— Библиотека. У меня там смена. Потом, может, заеду к маме, помочь ей с продуктами.
Он кивнул. Диалог исчерпан. Анна ловила себя на мысли, что изучает его, как экспонат. Новый свитер. Тот, что она не помнила. Неуклюже сидит. Пахнет от него не только привычным одеколоном, но и каким-то чужим, сладковатым табаком. Он ведь бросил курить год назад. По ее просьбе.
— Ты… курил? — не удержалась она.
Игорь вздрогнул, наконец оторвав взгляд от экрана. Его глаза, серые и глубокие, встретились с ее карими. В них промелькнуло что-то — раздражение? Паника?
— Что? Нет. Это на объекте, наверное, все прокурено. Этот Никита, ты знаешь, вечно с сигаретой.
Он отвел взгляд, сделал глоток кофе. Анна почувствовала легкий укол где-то под ложечкой. Не обман. Нет. Просто… недосказанность. Эта стена, которая выросла между ними за последний год, стала такой толстой, что сквозь нее не пробивался даже свет подозрения. Была лишь пустота.
Он ушел, поцеловав ее мельком в щеку, возле губ, но не в губы. Дверь закрылась тихо. Анна осталась одна в тишине, которая теперь казалась еще громче. Она принялась мыть посуду, глядя на капли дождя, стекающие по стеклу. Ей вдруг страшно захотелось плакать, но слез не было. Только тяжесть, будто весь этот серый ноябрьский день поселился у нее в груди.
Вечером Игорь задержался. «Совещание затянулось», — написал он. Анна ужинала с Катей, которая уткнулась в телефон, изредка бросая односложные комментарии о школе. Потом девочка ушла в свою комнату. Анна села в гостиной, пытаясь читать книгу, но слова расплывались перед глазами.
Он вернулся в десять. От него пахло ветром, холодом и тем же чужим табаком.
— Как дела? — спросила она из кресла.
— Нормально. Устал. Пойду, помоюсь.
Он прошел мимо. Его телефон, который он вечно держал в руке, лежал на тумбе в прихожей. Анна смотрела на него, как загипнотизированная. Темный, немой прямоугольник. Хранитель всех его тайн. Раньше у них не было секретов. Вернее, она так думала.
Она встала, подошла. Сердце застучало где-то в горле. Она никогда не проверяла его телефон. Это было ниже ее достоинства, против ее принципов. Но сейчас эти принципы казались бумажными замками в мире, который рушился на глазах.
Она взяла телефон. Экран загорелся от прикосновения. Запрос пароля. Она ввела дату рождения Кати — доступно. Ее сердце екнуло. Он не менял пароль. Значит, нечего скрывать? Или он настолько в ней уверен?
Она открыла мессенджер. Переписка с коллегами, с матерью, с ней самой («Купи хлеба»). Ничего. Потом ее взгляд упал на чат без имени, только с номером. Последнее сообщение было получено час назад. От него: «Спокойной ночи. Сегодня было волшебно».
Мир сузился до размеров светящегося экрана. Анна не дышала. Пальцы похолодели. Она нажала на чат. История была почти пустой. Только эти «спокойной ночи» за последнюю неделю, да несколько сухих сообщений о встречах, которые можно было принять за рабочие: «В семь у гаража», «Жду в кафе».
И одна фотография. Сделанная, судя по всему, сегодня. Игорь на ней был не один. Он сидел за столиком в каком-то баре, улыбался такой легкой, беззаботной улыбкой, какой Анна не видела у него годами. А его рука лежала на руке женщины. Женщина была в кадре только до плеча, но видна была ее кисть — тонкая, с изящным серебряным кольцом на указательном пальце, и алый лак на коротко подстриженных ногтях.
Анна выронила телефон. Он мягко упал на ковер. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела в пустоту. Звук льющейся из душа воды доносился из ванной. Обычный, домашний звук. А внутри у нее что-то сломалось. Тишина разбилась вдребезги, и на ее месте воцарился оглушительный, невыносимый рев. Рев пустоты, предательства и конца.
Глава 2
Дни слились в серую, беззвучную агонию. Анна двигалась по дому, как автомат: готовила еду, мыла полы, отвечала Кате. Смотрела на Игоря и видела не мужа, а актера, играющего в плохой пьесе роль мужа. Он был тем же — немного отстраненным, усталым, вежливым. Но теперь за каждым его словом, за каждым взглядом в сторону она видела тень. Тень другой женщины. Той, с алым лаком.
Она искала признаки, цеплялась за детали. Он стал чаще задерживаться. Чаще отворачивался, разговаривая по телефону. Иногда по утрам она замечала на его воротнике едва уловимый, цветочный аромат, не ее духов. Он казался счастливее. Не явно, нет. Но в нем появилась какая-то внутренняя пружинка, легкая рассеянность, которой не было раньше. Он даже как-то насвистывал в душе. Он не свистел в душе уже лет пять.
Анна молчала. Слова застревали в горле комьями ваты. Спросить — значит признать, что она шпионила. Значит, начать войну. А она не была готова к войне. Она была готова только к тихому угасанию. Но и это теперь было невозможно. Рана, которую она обнаружила, не затягивалась, а гноилась, отравляя все вокруг.
Она начала следить за ним. Не из желания поймать, а из какого-то нездорового, мазохистского любопытства. Узнала, что в среду он якобы «заезжал к подрядчику» на четыре часа. В пятницу «задерживался из-за отчета». Она сидела дома, представляя, где он сейчас. В каком баре? В какой постели? Как он смотрит на ту женщину? Говорит ли ей те слова, что когда-то говорил ей? «Ты мое солнце». «Без тебя я задыхаюсь».
Однажды, в субботу, он сказал, что едет на рыбалку с другом детства, Сергеем. Анна кивнула. Когда он ушел, она надела пальто и, сказав Кате, что идет в аптеку, вышла. Она знала, где живет Сергей. Подъехала на такси, притаилась за углом гаража. Через двадцать минут из подъезда вышел Сергей с собакой. Один. Он неторопливо прошелся до магазина и обратно.
Игоря не было. Не было и его машины.
Анна вернулась домой, села на кухне и смотрела, как темнеет за окном. Внутри нее бушевала буря из боли, стыда и унижения. Она, умная, самостоятельная Анна, тайком выслеживает мужа, как героиня дешевого сериала. Но больше всего ее душила не злость, а отчаяние. Почему? Что она сделала не так? Когда перестала быть ему интересной? Может, когда родила Катю и поправилась навсегда на пять килограммов? Или когда перестала слушать его рассказы о работе, потому что они были скучны? Когда ее мир сузился до библиотеки, готовки и материнских жалоб?
Игорь вернулся под вечер, принес какую-то рыбу, купленную, скорее всего, на рынке. Он был оживлен, рассказывал что-то про клев. Анна смотрела на его лицо, на живые глаза, и думала: «Он только что был с ней. Целовал ее. А теперь стоит здесь и врет мне про рыбу». Ей стало физически плохо. Она побежала в ванную и стоически молча, чтобы он не услышал, рыдала над раковиной.
Она решила поговорить. Не про измену сразу, а так, по-хорошему. Попытаться достучаться. Выбрала момент, когда Катя ушла в кино.
— Игорь, — начала она, сидя напротив него в гостиной. — Давай поговорим.
— Говори, — он отложил пульт от телевизора, но взгляд его был настороженным.
— Мне кажется, мы… отдалились друг от друга. Совсем. Мы живем как соседи.
Он вздохнул, потер переносицу. — Анна, не сейчас, пожалуйста. Я устал. У всех так. Проходит время, страсти утихают. Это нормально.
— Это не нормально! — вырвалось у нее, и голос задрожал. — Я не хочу так! Я чувствую себя одиноко. Мне не хватает тебя. Нас.
Он посмотрел на нее, и в его глазах она увидела не понимание, а раздражение и… вину. Да, именно вину. Но не раскаяние. А досаду, что его потревожили.
— Что я должен делать? — спросил он резко. — Целыми днями пашу, чтобы тут все было. Дом, машина, отпуск. Ты тоже вечно занята. Катя, твоя мама, библиотека. У нас нет общих тем, Анна. О чем нам говорить? О счетах? О политике?
— Раньше находили! — почти крикнула она. — Раньше ты слушал меня! Ты приносил цветы просто так! Ты… ты меня видел!
Он встал, прошелся по комнате. — Раньше мы были моложе. Жизнь была проще. Не придумывай проблем.
— Это не проблема? То, что ты меня не замечаешь? То, что ты врешь мне про рыбалку? — сорвалось у нее.
Он замер, повернулся к ней. Лицо стало каменным. — Что это значит?
Анна сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Я знаю, что тебя не было с Сергеем в субботу. Он гулял с собакой один.
Наступила тягучая, ледяная пауза. Игорь смотрел на нее, и в его глазах шла борьба: отрицать, злиться, признать? Он выбрал злость.
— Ты следила за мной? — его голос был тихим и опасным. — Это что за мерзость? Ты проверяешь меня через друзей?
— Меня не было с Сергеем! Мне просто нужно было… Я просто хотела понять!
— Понять что? Что я тебе изменяю? — он бросил это слово, как нож. Оно повисло в воздухе, острое и реальное. — Ну давай, предъявляй доказательства! Где они? Покажи!
Он подошел вплотную. От него пахло агрессией и тем самым табаком. Анна отступила. У нее не было доказательств, кроме фотографии в телефоне, которую она не могла предъявить. Только боль и уверенность, въевшаяся в кости.
— Я чувствую, — прошептала она. — Я не дура, Игорь.
Он отвернулся с презрительным фырканьем. — Чувствуешь. Великое дело. Я устал от этих истерик. От твоего вечного недовольства. Может, проблема не во мне, а в тебе? Может, тебе стоит чем-то заняться, кроме как выискивать мне измены?
Он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью в спальню. Анна осталась одна, раздавленная, уничтоженная. Его слова жгли сильнее, чем само подозрение. «Проблема в тебе». Значит, она сама виновата. Сама загнала его в чужие объятия. Эта мысль была самой ядовитой.
Глава 3
Разговор ни к чему не привел, кроме как к новому витку молчаливой войны. Игорь теперь открыто раздражался, отвечал односложно, ночевал, отвернувшись к стене. Анна погрузилась в пучину самокопания. Она перебирала их прошлое, ища трещину, с которой все началось. Пересматривала фотографии: вот они молодые, на фоне Эйфелевой башни в их медовый месяц (скопили тогда авансом). Он смотрел на нее так, будто она — восьмое чудо света. Вот с маленькой Катей на руках. Усталые, но сияющие. Когда же этот свет погас?
Она пыталась «исправиться». Купила новое белье, не практичное хлопковое, а шелковое, черное. Надела его вечером. Игорь, увидев, лишь устало улыбнулся: «Красиво. Спишемся? Я завтра рано». Она сгорела со стыда. Заказала его любимые роллы, хотя сама их не любила. Он съел их молча, поблагодарил и ушел смотреть футбол.
Ее попытки были жалкими, очевидными, и от этого еще более унизительными. Она умоляла о внимании, а он лишь отстранялся, словно ее прикосновения были ему в тягость.
Она узнала о ней случайно. Вернее, ее имя. Сидела в его машине, ждала его у магазина. Инспектируя бардачок в поисках салфеток, наткнулась на чек из автомастерской. На обороте, его почерком: «Света, 8963…» и адрес какого-то кафе. Небрежная запись, которая значила все.
Света. Светлана. Свет. Ирония судьбы — пока в ее жизни сгущалась тьма, он нашел себе какую-то Свету.
Теперь у призрака было имя. Анна начала искать. Социальные сети не дали результата — слишком распространенное имя. Она проезжала мимо того кафе, сидела напротив, пила холодный кофе и смотрела на вход, словно ожидая, что вот-вот появится он с ней. Но нет.
Сломало ее письмо. Вернее, открытка. Она пришла на его имя, без обратного адреса, смешавшись с рекламными проспектами. Анна вынула ее из почтового ящика. На картинке — абстрактное сердце. И внутри, женским, округлым почерком: «Жду субботы. Каждую минуту. Твоя».
Просто, по-девичьи. «Твоя». Анна прочла эти слова раз сто. Каждое впивалось, как игла. Она представила эту Свету — молодую (наверняка!), легкую, беззаботную. Ту, которая не достает его разговорами о проблемах, не ноет об одиночестве. Которая просто «ждет субботы». Которая, наверное, восхищается им, его мужской силой, его умом. Которая дарит ему то, чего не может дать Анна — ощущение новой жизни, побега от рутины.
Анна не стала устраивать сцену с открыткой. Она положила ее обратно в ящик. Игорь нашел ее вечером. Она видела, как он взял конверт, побледнел и быстро сунул его в карман, бросив на нее исподлобья взгляд. Он ждал взрыва. Но Анна просто мыла посуду. Ее спокойствие было страшнее любой истерики. Оно означало, что игра в семью закончена.
В ту ночь он попытался к ней прикоснуться. Впервые за несколько месяцев. Нежно, неуверенно. Может, из чувства вины. Может, чтобы проверить, не развалилось ли все окончательно. Анна лежала неподвижно. Его прикосновения, когда-то такие желанные, теперь вызывали отвращение. Ей казалось, она чувствует на его коже следы чужого парфюма, чужих ласк. Она сжалась в комок.
— Не надо, — выдохнула она в темноту.
Он отстранился, вздохнул. — Ладно. Спи.
Они лежали рядом, два острова в одной холодной постели. Брак, как здание, дал трещину в самом фундаменте. И теперь оно медленно, неумолимо кренилось, готовое рухнуть и погрести под обломками все, что они строили шестнадцать лет.
Глава 4
Клином в эту хрупкую, готовую рухнуть конструкцию, вогнала Катя. Она все видела. Четырнадцать лет — это уже не ребенок, но еще не взрослый. Это радар, улавливающий малейшие изменения в эмоциональном поле дома.
Однажды за ужином, когда Игорь в который раз отмахнулся от вопроса Анны, Катя резко опустила вилку. Звонкий звук заставил обоих вздрогнуть.
— Вы что, разводитесь? — спросила она прямо, глядя на отца, потом на мать. В ее голосе не было страха. Была усталость и гнев.
— Что? Нет, конечно, — быстро сказал Игорь. — Почему ты спрашиваешь?
— Потому что вы уже месяц не разговариваете! Вы смотрите друг на друга как на мебель! Мама плачет, когда думает, что я не вижу, а ты вечно где-то пропадаешь! Мне не идиотка!
Анна почувствовала, как по лицу разливается жар. Игорь побледнел.
— Катя, это взрослые проблемы. Не твое дело, — сказала она тихо.
— Мое дело! — вспылила девочка. — Я живу в этой атмосфере! Как в морге! Все друзья знают, что у их родители ругаются, мирятся, а у вас — тишина. Это жутко! Если ты маму разлюбил, папа, так и скажи!
— Катерина! — рявкнул Игорь, вскакивая. — Хватит!
Но было поздно. Катя, сжав кулаки, выкрикнула самое страшное: — Ты ей изменяешь? Да? Поэтому мы все тут должны ходить по струночке и делать вид, что все нормально?
Воздух в кухне стал ледяным. Игорь смотрел на дочь с таким шоком и болью, будто она ударила его ножом. Анна закрыла лицо руками. Их дочь произнесла вслух то, что они боялись признать даже между собой.
— Откуда ты… Кто тебе… — бессвязно бормотал Игорь.
— Я не слепая! И я не маленькая! Я вижу твою ложь! Мама, почему ты молчишь? Почему ты его прогоняешь?
Анна подняла голову. Она увидела лицо дочери — искаженное болью, детское и уже взрослое одновременно. И увидела лицо мужа — растерянное, виноватое, пойманного. И в этот момент ненависть к нему, копившаяся неделями, перелилась через край. Но не криком. А ледяной тишиной.
— Да, — сказала она четко, глядя в стол. — Папа встречается с другой женщиной. И да, мы, наверное, разводимся.
Наступила мертвая тишина. Катя ахнула, ее глаза наполнились слезами. Она посмотрела на отца с таким немым укором, что тот отшатнулся.
— Правда? — прошептала она.
Игорь ничего не ответил. Он просто повернулся и вышел из кухни. Через секунду они услышали, как хлопнула входная дверь. Он уехал.
Катя разрыдалась. Анна подошла, попыталась обнять ее, но девочка вырвалась.
— Не трогай меня! Вы оба… оба меня ненавидите! Вам наплевать на меня! — И она убежала в свою комнату, громко захлопнув дверь.
Анна осталась одна посреди кухни, среди недоеденного ужина. Она сказала это. Вслух. Признала измену. Обозначила конец. И теперь слова висели в воздухе, как приговор. Обратной дороги не было.
Теперь все было по-настоящему. Теперь это касалось не только их двоих, но и Кати. Их общей дочери, которая стала первой жертвой этой тихой, подлой войны. Анна чувствовала себя невыносимо виноватой. Но под этой виной клокотала ненависть. К Игорю. К Свете. К себе. Ко всему миру, который позволил ее счастливой, обычной жизни разбиться вдребезги.
Глава 5
Игорь не вернулся той ночью. Вероятно, он поехал к ней. К Свете. В ее чистую, не обремененную историей, детьми и обязательствами квартиру. Где его ждали, где он был желанным, а не виноватым.
Анна не спала. Она сидела в темной гостиной и пила холодный чай. Мысли бегали по кругу, как бешеные хомяки. Что делать? Выгонять? Прощать? Как жить дальше? Она представляла, как завтра пойдет на работу в библиотеку, будет улыбаться читателям, говорить о погоде, а внутри у нее будет выжженная пустыня.
Утром пришла Катя. Глаза опухшие, но взгляд твердый. — Мам, — сказала она. — Я хочу жить с тобой.
— Катя, еще ничего не решено…
— Все решено! — перебила она. — Он предатель. Я с ним разговаривать не буду. Никогда.
Анна поняла, что дочь строит из себя взрослую, копируя ее же молчаливую обиду. Это было ужасно. Она втягивала ребенка в свой конфликт, делая ее союзницей. Это было неправильно. Но у нее не было сил бороться и с этим.
Игорь вернулся днем. Выглядел уставшим, помятым. Он прошел в спальню, стал молча собирать вещи в спортивную сумку. Анна стояла в дверях, наблюдая.
— Куда? — спросила она без эмоций.
— Поживу у друга. Нам нужно время, чтобы все обдумать. Тебе и мне.
— Какой друг? Сергей? Или Света? — яд капал с каждого слова.
Он вздрогнул, но не ответил. Закрыл молнию на сумке.
— Игорь, — голос Анны дрогнул. — Ради бога. Скажи мне правду. Хоть сейчас. Кто она? Долго? Ты… любишь ее?
Он остановился, опустил голову. Долгое время было слышно только тиканье часов в прихожей. Потом он обернулся. Его лицо было страдальческим.
— Не люблю. Не знаю. Это просто… случилось. Она работает в смежной фирме. Мы столкнулись на проекте полгода назад. Она… она другая. С ней легко. Она не требует ничего. Не напоминает мне о долгах, о проблемах.
— А я напоминаю, — выдохнула Анна. — Я — твоя бывшая жизнь. Долги, проблемы, дочь-подросток, стареющая жена. Я — реальность, от которой ты сбежал.
Он молчал. Это было согласием.
— Уходи, — сказала Анна тихо. — И не возвращайся, пока не решишь, чего хочешь. Окончательно.
Он кивнул, взял сумку и вышел. Анна подошла к окну, смотрела, как его машина отъезжает от подъезда. Сердце не разрывалось от боли. Оно просто молчало. Онемело. Она чувствовала только пустоту и странное, леденящее спокойствие. Самый страшный вопрос был задан. Самый страшный ответ получен.
Началась новая реальность. Реальность ожидания. Он звонил редко, в основном Кате, которая отказывалась с ним говорить. Присылал деньги. Анна ходила на работу, вела хозяйство, утешала дочь, которая металлась между гневом и тоской по отцу. По вечерам она сидела у окна и смотрела на темные улицы городка. Ей казалось, весь город знает об их позоре. Что все соседи шепчутся за спиной: «Вон, Анна, муж от нее ушел к молодой».
Она узнала о Свете больше. Светлана Громова, тридцать два года, менеджер по снабжению, разведена, детей нет. Анна нашла ее фотографии. Она была не красавицей, но милой. Улыбчивой. С ямочками на щеках. Совсем не роковая женщина, а простая, земная. Может, это и было самым обидным. Он променял ее не на страсть века, а на «легкость». На отсутствие общих проблем.
Анна начала ненавидеть ее. Прокручивала в голове диалоги, в которых унижала ее, кричала на нее, рвала ей волосы. Но в реальности она была беспомощна. Она была законной женой, матерью его ребенка, хранительницей очага, который он сам покинул. Ее оружие — моральное превосходство — оказалось бесполезным против простого человеческого желания быть счастливым в другом месте.
Глава 6
Прошел месяц. Наступил декабрь, ударили морозы. Игорь прислал сообщение: «Нужно поговорить. Приду завтра вечером».
Анна знала, что это конец. Либо он просит прощения и возвращается (но может ли она его принять?), либо он придет за остальными вещами. Она навела в доме безупречную чистоту, как перед похоронами. Приготовила его любимый яблочный пирог. Надела простую одежду. Не для того, чтобы соблазнить. А чтобы показать: вот она, я. Такая, какая есть. Не пытаюсь быть другой.
Он пришел, когда уже стемнело. Вошел неуверенно, как гость. Пахнуло холодом и чужим, дорогим одеколоном. Катя, увидев его, молча ушла в свою комнату и включила музыку на полную громкость.
Они сели на кухне. Между ними стоял пирог, как абсурдный памятник их прошлой жизни.
— Ну? — спросила Анна, не в силах выдержать паузу.
Игорь не смотрел на нее. Он вертел в руках солонку. — Я… Я думал много. Я не могу так больше. Жить на две семьи. Врать. Чувствовать себя сволочью перед тобой и Катей.
Сердце Анны замерло. Сейчас. Сейчас он скажет, что все кончено.
— Я решил порвать со Светой.
Анна не поняла. — Что?
— Я порвал с ней. Вчера. Это было… это была ошибка. Бегство. Я не хочу терять семью. Тебя. Катю. Я понимаю, что натворил… — голос его сорвался. Он поднял на нее глаза, и она увидела в них муку, растерянность, страх. Настоящий, не наигранный. — Прости меня, Анна. Дай мне шанс все исправить. Я все брошу. Мы можем начать заново. Поехать куда-нибудь. Вспомнить…
Он говорил, говорил, а Анна слушала, и внутри у нее ничего не происходило. Ни радости, ни облегчения, ни торжества. Пустота. Его слова долетали до нее сквозь толстую стеклянную стену.
— Почему? — спросила она наконец. — Почему с ней все кончено?
Он помолчал. — Потому что это не жизнь. Это иллюзия. Ты — реальность. Ты — моя жена. Наш дом… — он обвел взглядом кухню, — он мой. Я скучал по нему. По запаху твоего пирога. По… по всему.
«По удобству», — мысленно закончила за него Анна. Он не выдержал напряжения, вины, разрыва. Он бежал обратно в знакомую гавань, потому что шторм в открытом море оказался слишком сильным. Он возвращался не потому, что любит ее, а потому что испугался. Потому что Света, со всеми ее «легкостью», в итоге тоже начала чего-то требовать, ждать решений. А он устал принимать решения.
— А если через полгода тебе снова станет «тяжело»? — спросила она ледяным тоном. — Ты снова найдешь себе легкую Свету?
Он побледнел. — Нет! Клянусь! Я все осознал. Я буду делать все, что ты захочешь. Ходить к психологу. Отчитаться за каждый шаг. Все, Анна. Только дай шанс.
Он плакал. Этот сильный, сдержанный мужчина сидел перед ней и плакал, уткнувшись лицом в ладони. Анна смотрела на него и чувствовала… жалость. Страшную, унизительную для них обоих жалость. Любовь умерла. Ее убило его предательство. И теперь на ее месте лежал холодный пепел.
— Я не знаю, — честно сказала она. — Я не знаю, смогу ли я тебе доверять. Смогу ли я… прикасаться к тебе. Жить с тобой в одной комнате. Мне нужно время. Чтобы подумать.
Он кивчал, вытирая лицо. — Конечно. Я понимаю. Я снял квартиру на месяц. Буду ждать. Сколько нужно.
Он ушел, оставив нетронутый пирог и чувство полной нереальности происходящего. Катя вышла из комнаты.
— Он возвращается? — спросила она без эмоций.
— Не знаю. Говорит, что хочет.
— А ты хочешь?
Анна посмотрела на дочь. На ее взрослые, усталые глаза. — Я не знаю, чего я хочу. Кроме одного. Чтобы тебе не было больно.
— Уже больно, — коротко бросила Катя и ушла.
Анна осталась одна. Перед ней лежал выбор. Вернуть прошлое, которое уже отравлено. Или шагнуть в пугающее, одинокое будущее. Оба пути казались непроходимыми. Оба вели через боль. Она сидела так до глубокой ночи, глядя на темный квадрат окна, в котором отражалась ее собственная, одинокая тень. Выбор был за ней. И это было самым страшным.
Глава 7
Решение пришло не озарением, а медленно, как таяние льда. День за днем Анна прислушивалась к себе. К своему телу, которое сжималось при мысли о его возвращении. К своей памяти, которая вместо светлых моментов теперь выдавала только образ алого лака на ногтях и его счастливого лица в баре. К своему сердцу, которое больше не сжималось от тоски по нему, а лишь ныло от усталости и обиды.
Она поняла главное: она не может его простить. Не сейчас. Может, никогда. Прощение — это не волевое решение. Это чувство. А его не было. Была только пустота, где раньше жила любовь. И если она впустит его обратно в эту пустоту, они оба задохнутся. Он — от вины и попыток «заслужить». Она — от постоянного страха и необходимости контролировать.
Однажды она поехала к матери. Не за советом, а просто потому, что больше не могла молчать.
Мать, мудрая, много пережившая женщина, выслушала ее молча, а потом сказала: — Аннушка, дом, построенный на пепле, все равно будет пахнуть гарью. Тебе жить в нем. И Кате. Слушай только себя. Не долг, не страхи, не «что люди скажут». Только свое сердце. Оно уже все решило, ты только услышать боишься.
В ту же ночь Анна написала ему сообщение. Короткое, без лишних слов. «Я не могу тебя принять обратно. Мне нужно развестись. Прости».
Он не стал звонить, спорить, умолять. Ответил через час: «Понимаю. Виноват. Делай, как считаешь нужным. Я не буду препятствовать. Катю… пожалуйста, не отдаляй от меня».
На этом их брак и закончился. Не скандалом, не битьем посуды, а двумя лаконичными смс в ночи.
Развод в их случае был несложным. Имущество поделили полюбовно: он оставил ей квартиру и большую часть сбережений, забрал машину. Алименты были назначены. Судья, усталая женщина, быстро закрыла дело, видя их взаимное, утомленное согласие.
В день, когда решение вступило в силу, Анна вышла из здания суда одна. Игорь уехал раньше. Была ранняя весна. Снег сошел, обнажив грязную, но живую землю. Пахло талым и надеждой. Она села на лавочку у здания и просто сидела, глядя на голые ветви деревьев, на которых уже набухали почки.
Она не чувствовала ни облегчения, ни победы. Была усталость. Глубокая, костная. И тишина. Та самая тишина, что была в доме в то ноябрьское утро, но теперь она была другой. Не гнетущей, а нейтральной. Пустой, но готовой к заполнению.
Первым делом она сменила номер телефона. Потом пошла в парикмахерскую и отрезала свои длинные, ухоженные волосы, которые Игорь так любил. Теперь у нее была короткая, удобная стрижка. Она смотрела на свое отражение и не узнавала себя. Но это было хорошо.
Катя тяжело переживала развод, но постепенно начала общаться с отцом. Сначала формально, потом — с осторожной нежностью. Анна не мешала. Она понимала, что дочь имеет право на отца, каким бы он ни был.
Анна уволилась из библиотеки. Нашла работу удаленно, помогала составлять каталоги для небольшого музея в Петербурге. Это было интересно и не напоминало о прошлом.
Прошел год. Она по-прежнему жила одна. Иногда ходила на свидания, неловкие и смешные. Пока никого не встретила. И, может, это было и не нужно. Она училась жить с собой. Наполнять свою тишину не ожиданием, а простыми вещами: новыми книгами, вечерними прогулками, уроками итальянского по скайпу.
Однажды, в супермаркете, она увидела их. Игорь и Света. Они стояли у кассы, выбирали сыр. Он что-то говорил, она смеялась, томно опираясь на его руку. Они выглядели как обычная пара. Может, даже счастливая.
Анна замерла за стеллажом с чаем. Сердце екнуло, но не от боли. От странного чувства… дежавю? Нет. От осознания, что эта картинка больше не имеет к ней отношения. Она наблюдает за жизнью других людей. Чужих людей.
Он обернулся. Их взгляды встретились на секунду. Он узнал ее, смутился, кивнул. Она кивнула в ответ, спокойно, как знакомой. И прошла мимо, не оборачиваясь.
На улице пахло сиренью. Анна шла домой, и впервые за долгое время она подумала не о прошлом, а о будущем. О том, что летом она обещала Кате поехать на море. О том, что в музее предложили интересный проект. О том, что в ее тихой квартире теперь пахнет не страхом и ожиданием, а свежей выпечкой и ее собственными, новыми духами.
Боль не ушла совсем. Она поселилась где-то глубоко внутри, превратившись из острой раны в тихую, ноющую память. Шрам. Но шрамы — это отметины выживших. Она выжила. Ее дом рухнул, но она выбралась из-под обломков. И теперь, шаг за шагом, училась строить новую жизнь. Не для кого-то. Для себя. С трещинами, с шероховатостями, с памятью о боли, но — свою. Реальную. Такую, какая есть.