Время в разломе текло иначе. Его нельзя было измерить часами или сменами света — только ритмом нашего дыхания, тактом работы машинки, пульсацией общего кокона. Мы существовали в подвешенном состоянии между сном и бодрствованием, где грань между мыслью и реальностью истончилась до предела.
Артем первым обнаружил аномалию. Его резонатор, который должен был просто поддерживать пузырь, начал фиксировать ритмичные всплески изнутри разлома. Как будто само это место имело пульс.
— Здесь есть структура, — пробормотал он, вглядываясь в искаженные показания. — Сложная, поврежденная, но... логика. Как узор на разбитом стекле. И оно... реагирует на нас.
Действительно, стоило кому-то из нас испытать сильную эмоцию — страх Лизы, вспышку гнева Максима, мою сосредоточенность — как фосфоресцирующий туман вокруг отвечал. Он сгущался в смутные образы: тени библиотечных стеллажей, когда Лиза тосковала по дому; отголоски заводского гула, когда Максим вспоминал отца; строки текста, парящие в воздухе, когда я концентрировался.
— Мы не в пустоте, — тихо сказала Лиза, касаясь стенки кокона. — Мы в... памяти. В памяти этого места. В памяти самой раны.
Это открытие меняло всё. Мы думали, что спрятались в мёртвой зоне. Но оказались внутри живого, пусть и искалеченного, организма. И он учился у нас. Перенимал наши образы, наши эмоции, наш способ восприятия мира.
Астра, чьё сознание было размазано по всему пространству разлома, стала нашим невольным проводником. Её голос доносился то из тумана, то прямо из головы:
«Вы для него — как первые люди для слепой планеты. Вы принесли сюда свет сознания, и оно тянется к нему. Будьте осторожны. То, что вы здесь посеете, может прорасти.»
Пророчество сбылось быстрее, чем мы ожидали. Когда Максим, в попытке снять напряжение, вспомнил свой самый счастливый момент — поездку с отцом на море, — пространство вокруг нашего пузыря отозвалось. Туман сгустился, заиграл синими и золотыми красками, и на «стене» разлома проступило гигантское, идеализированное изображение морского берега. Но оно было статичным, как открытка, и через несколько секунд начало расплываться, оставляя после себя ощущение щемящей тоски и... голода. Место «скушало» воспоминание и хотело ещё.
— Оно питается нами, — с ужасом понял я. — Не как Тени — страхом. Оно питается самими нашими переживаниями. Опытом. И чем больше мы даём, тем сильнее его аппетит.
Мы оказались в ловушке вдвойне. Наше присутствие подпитывало разлом, делая его более активным, а значит, и более заметным для «Синтеза» снаружи. Но остановиться, замкнуться в себе, значило позволить кокону истощиться — наше общее поле нуждалось в постоянном подкреплении.
Нужен был новый план. Не просто прятаться, а... договариваться. С безумием мироздания.
— Если оно учится у нас, — сказал Артем, глядя на свои приборы, — значит, с ним можно коммуницировать. Нужно не выбрасывать в него случайные образы. Нужно передавать чёткий, структурированный сигнал. Код. Историю.
Они посмотрели на меня. Я взглянул на машинку. Писать для людей — одно. Писать для дыры в реальности, жаждущей смысла...
Я положил руки на клавиши. Но на этот раз я не стал описывать нас или наше убежище. Я начал писать историю самого разлома. Вымышленную, но цельную.
«Давным-давно не было раны. Было единство. Эфир и Материя текли единой рекой. Но случился Большой Разрыв — не катастрофа, а рождение. Как ребёнок, рождаясь, разрывает утробу. Разлом — это не шрам. Это пуповина. Связь, которая не зажила, потому что о ней забыли. Она не хочет потреблять. Она хочет... соединять. Но не знает как. Её язык — это язык чистых образов и боли от разъединения.»
Я произносил слова вслух, а Лиза и Артем проецировали их в туман — Лиза как устойчивые символы, Артем как ритмичные волны. Мы посылали в пустоту нарратив. Объяснение. Признание.
Ответ пришёл не сразу. Сначала туман просто поглотил послание. Потом началось волнение. Пространство закрутилось, цвета смешались. И вдруг... из хаоса родился образ. Простой, чёткий. Две руки, тянущиеся друг к другу, но между ними — тонкая, светящаяся трещина. Одна рука была из плоти и крови (наша реальность), другая — из мерцающего, звёздного вещества (Эфир). Они почти соприкасались, но не могли соединиться из-за узкой полосы пустоты между ними.
Это и был разлом. Страдающий орган восприятия в теле мироздания. Слепой, глухой, отчаянно пытающийся понять, что происходит по обе стороны.
В этом образе не было агрессии. Была просьба. Тоска по целостности.
Мы замолчали, потрясённые. Максим первый нарушил тишину:
— Мы... можем ему помочь? Не закрыть его. А... помочь понять?
Астра заговорила, и её голос, наконец собравшийся воедино, звучал рядом, внутри нашего пузыря. Она смотрела на образ рук с незнакомым выражением — чем-то вроде печали.
«Вы предлагаете... дипломатию. С реальностью. Безумная, прекрасная идея. И смертельно опасная. Потому что если вы станете мостом, то по вам будут ходить обе стороны. И что тогда станет с вами?»
Она была права. Мы стояли на пороге выбора, куда более серьёзного, чем «спрятаться или сражаться». Мы могли попытаться стать переводчиками. Посредниками между двумя половинками разорванного мира. Но цена — наша собственная идентичность. Риск раствориться в этом посредничестве.
И в тот самый момент, когда мы обдумывали это, внешний мир напомнил о себе. Кокон дрогнул от удара извне. Чёткого, мощного, технологичного. Кто-то снаружи нашёл лазейку. И бил по ней.
«Синтез» не сдался. Они нашли нас. И их методы, судя по всему, были куда менее деликатными.