Тихий вечер вторника заканчивался для Марины привычным ритмом. Пока дети дописывали уроки, она, устроившись на кухне с ноутбуком, методично закрывала очередной пункт из своего бесконечного списка «Надо». Оплатить квитанцию за электричество родителям. Заказать через приложение очередную партию лекарств для отца. Перевести деньги на их общую с матерью карту, с которой та покупала продукты. Все это было отлаженным, почти механическим ритуалом заботы, длившейся вот уже семь лет — с тех пор, как у папы случился инсульт.
Звонок раздался как раз в момент, когда она подтверждала платеж за новый тонометр.
— Марин, это я, — голос матери звучал растерянно и виновато. — Тут у нас с картой что-то не так. В магазине сегодня не получилось расплатиться, сказали, заблокирована. Может, банк глючит?
— Успокойся, мам. Сейчас посмотрю в приложении, — Марина перевела телефон на громкую связь, быстро заходя в онлайн-банк.
На экране рядом с картой «Мама-пенсия» горел устрашающий красный значок — «Заблокирована». История операций показывала пустоту за последние три дня. Никаких уведомлений о блокировке она не получала.
— Странно. Ладно, не волнуйся. Завтра утром заеду в отделение, оно у меня по пути на работу. Все выясню и разблокируем. Деньги-то вам на неделю хватит?
— Наличными немного есть, хватит. Просто неприятно. Прости, что беспокою.
— Да что ты, мам, я же для этого и есть.
На следующее утро, отправив детей в школу, Марина свернула к знакомому офису банка. Внутри царила будничная скука. Она взяла талон и, дождавшись своей очереди, подошла к свободному окну. Молодая сотрудница с бейджиком «Анастасия» устало улыбнулась.
— Чем могу помочь?
— Здравствуйте. У моей матери, пенсионерки, заблокирована карта. Не могли бы вы посмотреть причину? Вот ее паспортные данные и доверенность, — Марина протянула заранее подготовленные документы.
Девушка что-то быстро пробила по компьютеру. Ее беглый взгляд скользнул по экрану, и легкая улыбка мгновенно сошла с ее лица, сменившись настороженной официальностью.
— Карта действительно заблокирована. На основании заявления от владельца.
— Какого заявления? Мать ничего не писала, — Марина нахмурилась.
— Заявление о блокировке было подано вчера, в 14:35, через личный кабинет. Одновременно… — сотрудница замолчала, бросив на Марину быстрый оценивающий взгляд, — одновременно с карты были сняты все средства через операцию «Вывод на счет в другом банке». Сумма… триста двадцать семь тысяч восемьсот рублей.
В ушах у Марины зазвенела тишина. Она слышала, как где-то далеко щелкает принтер, смеется кто-то из сотрудников, но смысл слов доходил обрывками. Триста тысяч. Все накопления матери. Сняты. Вчера.
— Это… это ошибка. Мать не умеет пользоваться личным кабинетом. Она даже пароль не помнит. Он у меня записан. Это мошенники!
— Вам следует обратиться в службу безопасности и написать заявление. Но факт операции есть, — голос Анастасии стал безжизненно-ровным, как у робота, отработавшего сотни подобных сцен. — Блокировка по заявлению владельца — стандартная процедура. Средства были переведены на счет физического лица. Реквизиты я вам предоставить не могу.
Марина ощутила, как холодеют кончики пальцев. Она судорожно вытащила телефон и, едва набирая номер, вышла из отделения на шумную улицу. В трубке долго шли гудки.
— Мама! Ты вчера в интернет-банк заходила? Карту блокировала? Деньги снимала?
— Что? Нет, конечно! Я же сказала, я ничего не делала. Мы с отцом весь день дома были.
— Тогда кто? Кто мог получить доступ? Пароль и логин, они у нас только вдвоем знаем!
В трубке повисло тягостное молчание. Марина слышала прерывистое дыхание матери.
— Мам? Ты что-то знаешь?
— Вчера… Вчера Светка заходила, — голос матери стал тихим, виноватым. — Говорила, нужно оформить какую-то скидку нам, льготную, на интернет и ЖКХ. Говорила, через ноутбук проще. Попросила паспортные данные… и карту, мол, проверить нужно…
— Скидку? Через наш онлайн-банк?! — Марина почти крикнула, и несколько прохожих обернулись на нее. — Мама, вы что, ей карту в руки дали? Пин-код сказали?!
— Она же дочь! Она же не чужая! — в голосе матери послышались слезы. — Она сказала, что ты и так всё на себе тянешь, пусть она хоть этим поможет… Я и не знала, что она…
Марина прислонилась к холодной стене здания. Перед глазами проплывали цифры: 327 800. И лицо сестры, Светланы, с ее сладкой, хитрой улыбкой.
— Сидите дома. Никому не открывайте. Я сейчас еду, — тихо, но очень четко сказала Марина и разъединила вызов.
Она стояла, глядя на поток машин, не чувствуя ни утреннего солнца, ни городского шума. Внутри все превратилось в ледяную, тяжелую глыбу. Светка. Какая скидка на ЖКХ? И зачем ей снимать все деньги до копейки?
Дорога до родительского дома в старом спальном районе пролетела в туманной, оторванной от реальности ярости. Марина не помнила, как вела машину, как парковалась. В ушах стучало: «Триста тысяч, Светка, триста тысяч, скидка на ЖКХ».
Она влетела в знакомый подъезд, пахнущий старостью и котом с третьего этажа, и почти бегом поднялась на четвертый. Дверь открылась почти мгновенно, будто мать стояла и ждала в прихожей. Ее лицо было бледным, заплаканным, глаза беспомощно бегали.
— Марин, ну что? Разблокировали?
— Где папа? — Марина, сбрасывая туфли, прошла в комнату, минуя кухню.
Отец сидел в своем кресле у окна, укутанный в клетчатый плед, хотя в квартире было душно. Его левая рука, парализованная после инсульта, лежала на коленях, правая сжимала край пледа. Он смотрел на дочь испуганным, вопрошающим взглядом, пытаясь что-то сказать, но из его рта выходило лишь невнятное мычание. Он мог произносить лишь отдельные слоги, и Марина научилась их понимать, но сейчас он был слишком взволнован.
— Пап, все нормально, — автоматически, уже наработанным тоном успокоения сказала она, присаживаясь перед ним на корточки. — Ты ничего не знаешь про карту? Про Свету?
Он замотал головой и, оторвав здоровую руку от пледа, ткнул пальцем в сторону стенки, где стоял старый книжный шкаф, а потом в сторону матери, вышедшей на порог комнаты. Жест был выразительным и отчаянным.
— Что, пап? Шкаф? Там что-то есть?
— Он все время туда показывает, — всхлипнула мать. — С самого утра. Я не понимаю.
Марина подошла к шкафу. На нижних полках в аккуратном порядке лежали папки с их школьными грамотами, старые фотоальбомы, книги. На верхней — стояли коробки с важными документами. Она потянулась к той, что была помечена «Важное». Коробка была легче, чем обычно. Сердце у Марины упало.
Она сняла крышку и стала лихорадочно перебирать бумаги: свои и брата-близнеца Светы свидетельства о рождении, их с мужем свидетельство о браке, паспорта родителей, выписки из медкарты отца. Не хватало самого главного — синей папки с документами на квартиру. Приватизированную, двухкомнатную, в которой они с сестрой выросли.
— Мама! Где папка с документами на квартиру? Синяя, толстая!
— Я… я не знаю. Света вчера говорила, что для скидки нужны какие-то выписки, может, она взяла? — голос матери дрожал все сильнее.
Марина опустила коробку на пол. Ее взгляд упал на верхнюю полку шкафа, куда обычно ничего не ставили. Там лежал один-единственный лист бумаги, сложенный вдвое. Белый, официальный.
Она встала на цыпочки, сняла его. Бумага была плотной, качественной, слегка пахла типографской краской. В левом верхнем углу красовался герб, надпись «Федеральная служба государственной регистрации, кадастра и картографии». В центру — «Выписка из Единого государственного реестра недвижимости».
Марина скользнула взглядом по тексту. Кадастровый номер, адрес… Да, это их дом, их квартира. Она почти физически ощутила, как кровь отливает от лица, когда прочла следующий раздел.
«Правообладатель: К. Светлана Викторовна.
Вид права: Собственность.
Основание возникновения права: Договор дарения.
Дата государственной регистрации права: 12 октября 2023 года.»
Дата была три недеени назад. Слова расплывались перед глазами, пульсируя в такт ударам сердца. «Дарение». «Собственность». Светлана Викторовна. Не родители. Сестра.
— Марина? Что там? — испуганно спросила мать, подходя ближе.
Марина не ответила. Она перевернула лист. Там, в разделе «История переходов права», черным по белому значилось, что прежними собственниками были ее отец, Виктор Николаевич, и мать, Галина Петровна. А теперь — только Светлана Викторовна. Доля 1/1. Единоличная собственность.
Лист бумаги выпал у нее из рук и, пошелестев, плавно опустился на пол.
— Марин, да ответь же! — мать схватила ее за руку.
Марина медленно, будто сквозь толщу воды, повернула к ней голову. Она смотрела на родное, исчерченное морщинами лицо и не могла найти в нем ни капли понимания того, что только что произошло.
— Мама… Папа… — ее голос был хриплым, чужим. — Вы что наделали?
— Что? Что мы наделали? — мать в смятении посмотрела на лежащую бумагу, наклонилась, подняла ее. Она надела очки, висевшие на груди на цепочке, и стала вглядываться в текст. Марина видела, как по лицу матери расползается сначала недоумение, затем медленное, леденящее осознание. Рот матери приоткрылся, пальцы, державшие выписку, задрожали.
— Это… это не может быть… Мы же ничего… Мы только подписали… Она сказала, это для моей же безопасности, для моей прописки, что ли… — мать бормотала что-то бессвязное, отшатнувшись от дочери, как от чужака.
Отец, наблюдавший за ними, издал резкий, гортанный звук — «А-а-а!» — и стал судорожно бить здоровой рукой по подлокотнику кресла. Его лицо исказила гримаса ужаса и беспомощной ярости. Он все понял. Понял без слов.
Марина подняла с пола выписку. Теперь она держала в руках не просто бумагу. Она держала доказательство самого чудовищного, самого нелепого предательства. Квартира, их семейный кров, место, где прошло детство, где хранилась память, была подарена. Просто подарена. И даже не ей, старшей, взвалившей на себя все заботы, а Светке, которая «помогала оформить скидку».
— Она взяла не только деньги, мама, — тихо, с ледяной четкостью проговорила Марина, глядя в полные слез глаза матери. — Она забрала у вас дом. Навсегда. Вы теперь здесь не хозяйева. Вы здесь… даже не прописаны, наверное. Вы здесь просто гости. Гости у своей младшей дочери.
И в тишине комнаты, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами матери и тяжелым, хриплым дыханием отца, эти слова прозвучали как приговор.
В квартире повисла гнетущая тишина, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов в коридоре и сдавленными всхлипами матери. Марина стояла, сжимая в руке тот самый листок, и чувствовала, как реальность раскалывается на две части. В одной — привычный мир, где она старшая дочь, опора, решающая проблемы. В другой — абсурдный кошмар, где ее родители только что добровольно лишились своего единственного жилья.
Она медленно подошла к отцу, опустилась перед ним на колени и взяла его здоровую руку в свои. Ладонь была холодной и влажной.
— Папочка, ты подписывал какие-то бумаги? Для Светы? — спросила она как можно мягче.
Он замотал головой, но в его глазах читалась мучительная неуверенность. Он тыкал пальцем в висок и делал жест, будто что-то подписывает в воздухе, а потом махал рукой, отказываясь. Это было похоже на «вроде подписал, но не понимал».
— Он плохо себя чувствовал в тот день, — сквозь слезы проговорила мать, опускаясь на диван. — Давление скакало. Света пришла, суетилась, говорила, что нужно срочно оформить доверенность на нее, чтобы она могла в поликлинике справки получать, лекарства выписывать. Говорила, ты все на работе, тебя отвлекать неудобно. Мы и подумать не могли…
— Доверенность? — Марина резко подняла голову. — Мама, нотариальная доверенность позволяет не только справки получать. Она позволяет и сделки от вашего имени совершать. Если она у нее была на руках…
Она не договорила. Картина складывалась с пугающей ясностью. Слабость родителей, их абсолютное доверие, легенда про «скидки» и «помощь» — и холодный, расчетливый план сестры. Марину вдруг затошнило. Она встала, оперлась о стену.
— Я позвоню ей. Сейчас. И ты, мама, будешь рядом и все слушаешь.
Марина достала телефон, нашла в контактах «Света» и нажала вызов, включив громкую связь. Гудки прозвучали раз, другой, третий. Марина уже думала, что сестра не возьмет трубку, но на четвертом гудке послышался щелчок.
— Мариш, привет! — голос Светланы звучал непринужденно, даже бодро. На заднем плане слышался равномерный гул — возможно, она была в машине.
— Светлана, — Марина намеренно использовала полное имя, и в ее голосе не было ни капли тепла. — Где деньги с маминой карты? Триста двадцать семь тысяч.
В трубке на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только шумом двигателя.
— Ой, ты уже узнала? — Света не смутилась, ее тон стал немного снисходительным, как при объяснении ребенку. — Это не я снимала. Это родители сами решили перевести. Они хотели мне помочь. У меня там с ремонтом в новой квартире заминка вышла, нужны были срочно деньги на материалы, чтобы рабочих не терять.
— Родители сами? — Марина сжала телефон так, что пальцы побелели. — Мама, которая в интернет-банке не умеет даже баланс проверить? Папа, который двух слов связать не может? Они САМИ сделали перевод в другой банк?
— Ну, я им немного помогла технически, — легкомысленно парировала Света. — Но решение было их. Они ведь взрослые, дееспособные люди, Марина. Им тоже хочется чувствовать, что они могут помочь детям, а не только быть обузой.
Марина перевела взгляд на мать. Та сидела, закрыв лицо руками, и тихо плакала. От ее «дееспособности» не осталось и следа.
— Хорошо. А выписка из Росреестра у меня на руках. От 12 октября. Объясни и это, — голос Марины стал тихим и опасным.
На этот раз пауза затянулась дольше. Послышался звук сигнала поворотника, затем шум двигателя стих — Света, видимо, остановилась.
— Это было их добровольное и осознанное решение, Марина. Они хотят жить в этой квартире до конца, но им страшно. Страшно, что что-то случится, а ты далеко, у тебя своя семья, дети. Они боятся стать обузой именно для тебя. А я живу в пятнадцати минутах ходьбы. Они решили, что логичнее, чтобы я, как человек, который будет рядом каждый день, управляла их имуществом. Оформляла льготы, решала жилищные вопросы. Дарственная — это просто юридическая форма, чтобы все было понятно.
— Управляла имуществом? — Марина не смогла сдержать горький, истерический смешок. — Света, они подарили тебе целую квартиру! В единоличную собственность! Это не «управление», это полная и безвозмездная передача права! Ты стала единственной хозяйкой. Они теперь здесь просто жильцы, которых ты в любой момент можешь выставить!
— Не драматизируй, — резко оборвала ее сестра. В ее голосе впервые прозвучали нотки раздражения. — Я никогда так не поступлю. Это мои родители! Я обеспечиваю им спокойную старость. А тебе, кстати, большое спасибо за то, что все эти годы ты так усердно им напоминала, какую ты жертву приносишь, живя здесь до замужества. Они чувствовали себя вечными должниками перед тобой. А я просто помогала без этих упреков.
У Марины перехватило дыхание. Это был удар ниже пояса, настолько лживый и циничный, что на мгновение она онемела. Она никогда не упрекала родителей. Она помогала, потому что любила их.
— Ты… ты просто сволочь, — выдохнула она, не в силах подобрать других слов.
— А ты — истеричка, которая не может принять, что родители приняли самостоятельное решение в пользу той дочери, которая реально рядом, — холодно парировала Света. — Мир не крутится вокруг тебя, Марина. Они имеют право распоряжаться своим имуществом, как считают нужным. И благодарить того, кого хотят. А тебя они благодарили все эти годы возможностью пожить здесь бесплатно, пока ты не слетела из гнезда.
Марина увидела, как мать вздрогнула от этих слов и потянулась к телефону, но она отвела руку. Это был ее разговор.
— А «благодарность» в триста тысяч — это тоже за «реальную» заботу? — прошипела Марина. — Ты обчистила их до нитки, воспользовавшись их доверчивостью и болезнью отца! Это мошенничество!
— Докажи, — тихо и четко сказала Светлана. И разъединилась.
В трубке зазвучали короткие гудки. Марина опустила руку с телефоном. Она смотрела на плачущую мать, на отца, который бессильно бил кулаком по креслу, и понимала — первый раунд она проиграла. Словесно и морально. У сестры были все козыри на руках: подписанные бумаги, видимость законности и ледяное, нечеловеческое спокойствие. А у нее — только ярость, растерянность и чувство полной, абсолютной потери.
Тишина, наступившая после разрыва связи, была густой и звенящей. Марина стояла, уставившись в экран потухшего телефона, и чувствовала, как внутри все горит от беспомощной ярости. Слова сестры «докажи» висели в воздухе, как приговор. Она обернулась к родителям. Отец, бледный, с синеватым оттенком вокруг губ, хватал ртом воздух, его правая рука судорожно сжимала воротник пижамы.
— Пап! Мама, его таблетки! — крикнула Марина, вынырнув из ступора.
Она бросилась в ванну за водой, мать, всхлипывая, засуетилась у тумбочки, доставая капли. Минут пять ушло на то, чтобы привести отца в относительную норму. Он откинулся на подушку, закрыв глаза, его дыхание было хриплым, но уже более ровным. Страх, настоящий животный страх сковал Марину. Впереди маячила не просто потеря денег и квартиры. Впереди была угроза жизни отца, которую этот стресс мог оборвать в любой момент.
Она подошла к окну, упираясь лбом в холодное стекло, и попыталась мыслить логически, отбросив эмоции. Что имела Светлана сейчас? Документ о праве собственности на квартиру. Триста тысяч на своем счету. Вероятно, нотариальную доверенность, которая, возможно, уже недействительна после сделки, но факт ее наличия был важен. Что она могла сделать дальше? Самое очевидное — начать распоряжаться «своей» квартирой. Сдать ее? Продать? Выселить «постояльцев»? С родительских счетов продолжали капать пенсии. Эти деньги тоже могли стать ее добычей.
Мысль была отвратительной, но единственной, которая приходила в голову. Нужно было срочно перекрыть финансовый кислород. Лишить сестру доступа к деньгам родителей. Единственный легальный способ сделать это здесь и сейчас — заблокировать все их карты и счета. Полностью. Чтобы снять или перевести оттуда деньги можно было только при личном визите в банк с паспортом.
Марина медленно повернулась. Мать сидела рядом с отцом, держа его руку, и смотрела на дочь потерянным, мокрым от слез взглядом.
— Мама, папа… — голос Марины звучал непривычно глухо. — Вы понимаете, что Светлана может сделать дальше? Она может снять все ваши пенсии. Может попытаться продать эту квартиру или выгнать вас. У нее на руках все документы.
Мать молча кивнула, сжимая губы. Отец открыл глаза и медленно, с трудом кивнул один раз. В его взгляде читалось понимание и согласие.
— Я должна заблокировать все ваши карты и банковские счета. Сейчас. Пока она не сделала это сама или не вывела остатки. Это значит, что вы временно не сможете расплачиваться картой. Только наличными. И чтобы разблокировать, придется идти в банк лично. Вы согласны?
— Делай, — прошептала мать. — Только делай что-нибудь.
Отец снова кивнул, его пальцы сжались в кулак.
Марина взяла свой телефон, нашла в контактах номер службы поддержки их банка. Ей повезло — линия была не перегружена, и через пару минут на связи оказался оператор. Она перевела разговор на громкую связь, чтобы родители слышали.
— Здравствуйте. Мне необходимо заблокировать карты и приостановить операции по счетам моих родителей, — начала она, стараясь говорить максимально четко и спокойно. — Они являются владельцами. Я действую как их доверенное лицо, вся информация у меня есть. Причина — мошеннические действия третьих лиц, завладение реквизитами.
— Понимаю вас, — ответил безличный мужской голос. — Для обеспечения безопасности я должен задать ряд контрольных вопросов владельцам счетов. Они могут давать ответы через вас, но информация должна быть точной.
— Хорошо.
Началась стандартная, но от этого не менее напряженная процедура. Оператор спрашивал серии и номера паспортов, коды слов из договора, последние операции по счетам. Марина, держа перед глазами распечатки, которые она всегда хранила у себя, и сверяясь с матерью, давала ответы. Каждая секунда молчания, пока оператор проверял данные, казалась вечностью. Марина ловила на себе испуганный взгляд матери и понимала, что та боится не столько мошенников, сколько последствий этого шага, осуждения, скандала.
— Данные подтверждены, — наконец произнес оператор. — На основании вашего заявления все карты, привязанные к счетам Климентовых Виктора Николаевича и Галины Петровны, будут заблокированы в течение пятнадцати минут. Операции по счетам, включая начисление пенсий, приостанавливаются. Для возобновления обслуживания и получения наличных владельцам необходимо лично обратиться в любое отделение банка с паспортами. Все заявки, поданные через интернет-банк или мобильное приложение, исполняться не будут.
— Спасибо, — машинально сказала Марина и закончила разговор.
Она опустила телефон. В комнате снова стало тихо. Совершенное действие обдало ее холодом. Она только что, по сути, ограничила финансовую свободу своих престарелых родителей. Пусть с их согласия, пусть ради их же блага, но факт оставался фактом: она перешла ту невидимую грань, после которой помощь начинает походить на контроль.
— Все, — тихо сказала она. — Теперь ваши деньги в безопасности. Пенсии будут накапливаться на счетах, но снять их можно будет только когда вы сами с паспортом в банк сходите. Я… я повезу вас, когда нужно будет.
Мать молчала, глядя в пол. Потом подняла на Марину глаза, полные такой глубинной боли и стыда, что у той сжалось сердце.
— Прости нас, дочка. Мы старые, глупые… Нас обманули, как детей.
— Не вы, мама. Не вы, — Марина села рядом, обняла ее за плечи. — Вас обманула та, кому вы доверяли больше всего. Кого растили и любили. Это не ваша вина.
Но в ее собственных словах звучала фальшь. Где-то в глубине души шевелился червячок сомнения: а могла ли она, Марина, сама недоглядеть? Слишком погрузиться в свои дела, оставив родителей один на один с их страхами и манипулятивной сестрой?
Ее размышления прервала короткая, резкая вибрация телефона. Сообщение. От Светланы.
Марина взглянула на экран. Короткий, лаконичный текст, будто удар хлыстом: «Марина, ты вообще сумасшедшая? Родителям не на что купить лекарства и еду! Я вызову полицию и соцзащиту. Это самоуправство. Немедленно все разблокируй.»
Она протянула телефон матери. Та прочла и зажмурилась, как от боли.
— Ничего не отвечай, — сказала Марина, забирая телефон. Ее голос окреп, в нем появилась стальная нота, которой не было до этого. — Теперь это война. И первая атака отбита.
Тревожное затишье длилось два дня. Марина, взяв отпуск на работе, почти не отходила от родителей. Она привезла им наличные деньги из своих сбережений, закупила продукты и лекарства. Отец был подавлен и молчалив, мать — на грани нервного срыва, вздрагивая от каждого звонка в дверь. Они боялись, и Марина понимала, что этот страх — самое страшное последствие. Их дом перестал быть крепостью.
На третий день, ближе к вечеру, когда Марина разогревала на кухне суп, в дверь раздался не просто звонок, а настойчивый, агрессивный стук. Кулаком. Раз-два-три. Мать, сидевшая в комнате, вскрикнула. Марина вытерла руки и, сердце колотясь где-то в горле, подошла к двери. В глазке было видно искаженное широкоугольной линзой лицо Светланы. А за ее плечом — массивная фигура ее мужа, Алексея.
— Открывай, Марина! Мы знаем, что ты там! — крикнула Света.
Марина, глубоко вздохнув, повернула ключ и открыла дверь, не снимая цепочки.
— Чего приперлась? — холодно спросила она, глядя на сестру.
— Открывай нормально! Мы пришли к родителям! — вмешался Алексей, грузно переступив с ноги на ногу. Его лицо, всегда казавшееся Марине нагловатым, сейчас выражало открытую злобу.
— Родители не в состоянии принимать гостей. У отца давление.
— А по нашему, из-за твоих действий давление! — парировал Алексей. — Ты что тут устроила? Банк звонил! Карты заблокированы! Ты денег лишила стариков! Открывай, я сказал!
Цепочка натянулась, когда он уперся ладонью в дверь. Марина понимала, что физически ей не устоять. Она с отвращением щелкнула защелку и отступила в прихожую. Светлана и Алексей ввалились внутрь, словно захватчики. Алексей окинул взглядом тесное пространство, его взгляд скользнул по стенам, как будто оценивая уже свое имущество.
— Где они? — рявкнул он.
— Не повышай голос в чужом доме, — сквозь зубы произнесла Марина.
— В каком это чужом? — Алексей фыркнул, искаженно улыбнувшись. Он шагнул к ней вплотную, и Марину ударило в нос запахом дешевого одеколона и сигарет. — Ты что, не в курсе? Квартира теперь наша. Законно. Света — собственница. Так что это ты здесь чужая. Права качать решила?
Светлана в это время уже прошла в комнату. Марина услышала причитания матери и хриплый возглас отца. Она бросилась следом. Алексей последовал за ней.
В комнате Светлана стояла посередине, руки в боки.
— Мама, папа, почему вы карты заблокировали? Я же хотела вам сегодня лекарства дорогие купить, которые врач выписал! А теперь как? У вас наличные есть? — голос ее был слащавым и фальшивым.
Марина встала между сестрой и родителями.
— Не надо тут спектакль разыгрывать. Лекарства я купила. Все, что нужно.
— А кто тебя, собственно, спрашивал? — Алексей, заполнив собой дверной проем, снова перевел внимание на Марину. — Ты не имеешь права тут распоряжаться. Понимаешь? Право собственности — святое. Мы можем вас всех отсюда к такой-то матери вышвырнуть! Имеем полное право. Судами, полицией, хоть чем.
— Попробуй, — выдохнула Марина, чувствуя, как ее трясет от бессильной ярости. — Только тронь их.
— Ой, страшно! — Алексей злорадно рассмеялся. — Да мы вас в три секунды… Свет, покажи ей еще раз, чья это хата.
Марина больше не могла это терпеть. Угрозы в адрес беспомощных стариков переполнили чашу. Она вытащила телефон.
— Я сейчас вызываю полицию. Пусть разбираются с вашими угрозами.
— Вызывай! Давай! — Алексей даже обрадовался. — Очень кстати! Пусть приезжают, увидят, как ты стариков против их воли держишь, деньги у них отнимаешь!
Марина набрала 102. Диспетчер, выслушав сбивчивое «ссора, угрозы, мои престарелые родители», сообщил, что наряд выезжает.
Ожидание длилось двадцать бесконечных минут. Алексей расхаживал по квартире, грубо комментируя обстановку: «Эту стену ломать, тут евроремонт делать…». Светлана, присев на краешек стула, с каменным лицом смотрела в окно. Мать плакала, отец, красный от напряжения, сжимал ручку кресла так, что кости побелели.
Наконец раздался звонок. Марина открыла. На пороге стояли два участковых, молодой и постарше, с усталыми, видавшими виды лицами.
— Кто вызывал? В чем проблема?
— Я вызывала, — шагнула вперед Марина. — Эти люди ворвались в квартиру моих родителей, угрожают выселением, кричат, провоцируют скандал. Мой отец — тяжелобольной человек, ему вредно такое волнение.
— Врите больше, — перебил Алексей, выдвигаясь вперед. Он сразу взял тон уверенного в себе хозяина. — Товарищи полицейские, все как раз наоборот. Это она, — он ткнул пальцем в Марину, — незаконно ограничивает свободу моих тестя и тещи. Блокирует их банковские счета, лишает денег. А мы пришли как родные дети, чтобы помочь старикам. И вот она нам угрожает.
Участковый постарше, представившийся капитаном Семеновым, вздохнул. Видно было, что семейные разборки он ненавидит больше всего.
— Документы. Собственность. Объясняйте по порядку, — сказал он нейтрально.
Светлана молча, с торжествующим видом, протянула ему свежую выписку из ЕГРН. Капитан внимательно ее изучил. Потом посмотрел на Марину.
— Вы здесь проживаете?
— Нет, я приехала помочь родителям. Они здесь прописаны и проживают.
— Но право собственности, согласно этому документу, зафиксировано за гражданкой Светланой Викторовной, — констатировал капитан. — Вы являетесь ее сестрой?
— Да.
— А какие ваши претензии? — обратился он к Марине.
— Мои претензии в том, что эта сделка совершена обманным путем! Родителей ввели в заблуждение, воспользовались болезнью отца! Они не понимали, что подписывают!
— Это голословные обвинения, — тут же вклинилась Светлана, ее голос стал юридически-ровным. — Договор дарения оформлен у нотариуса. Все подписи поставлены лично, в присутствии нотариуса, который удостоверил дееспособность сторон. У меня есть экземпляр договора. А ее действия — — она кивнула на Марину, — по блокировке финансовых счетов моих родителей, являются самоуправством и нарушают их права.
Капитан Семенов снова вздохнул, еще тяжелее. Он посмотрел на испуганных стариков, на разгневанную Марину, на уверенную Светлану и ее наглого мужа.
— Гражданка, — сказал он Марине. — Я вижу ситуацию так. Право собственности зарегистрировано за вашей сестрой. Этот документ имеет законную силу. Ваши слова о введении в заблуждение — это предмет разбирательства в гражданском суде, а не для полиции. Что касается блокировки счетов… Это действительно вопрос к банку и, возможно, к опеке, если вы считаете, что родители не могут распоряжаться финансами. Наши полномочия здесь исчерпаны. Это гражданско-правовой спор. Миритесь.
— Как миритесь?! — не выдержала Марина. — Они угрожали выселением! Вы слышали?
— Угрозы должны носить конкретный и реальный характер, — формально ответил второй участковый, делая запись в блокноте. — Пока это эмоции в семейном споре. Если будут реальные действия по незаконному выселению или нарушению порядка — обращайтесь.
Они развернулись и ушли, оставив в квартире ощущение полной, абсолютной беспомощности перед лицом формальной, железобетонной «законности». Закон был на стороне того, у кого была правильная бумага, а не на стороне правды.
Алексей фыркнул, проходя мимо Марины к выходу.
— Ну что, умница? Поняла, как мир устроен? Бумага рулит. — На пороге он обернулся. Светлана уже ждала его в коридоре. — Готовьтесь к выписке. Через месяц начнутся показы. Квартира продается. Им, — он кивнул в сторону родителей, — хватит места в вашей хрущевке. Или в доме престарелых.
После ухода полиции и торжествующей пары квартира погрузилась в гробовую тишину. Слова Алексея «готовьтесь к выписке» висели в воздухе тяжелым, ядовитым туманом. Мать безутешно рыдала, уткнувшись лицом в диванную подушку. Отец, казалось, впал в ступор; он сидел, уставившись в одну точку, и только быстрое, мелкое дрожание его правой руки выдавало исполинское внутреннее напряжение.
Марина чувствовала себя полностью разбитой. Ее ярость выгорела, оставив после себя холодный пепел поражения. Закон, тот самый закон, на который она всегда инстинктивно полагалась, оказался на стороне подлецов. Теперь они были не просто жертвами обмана, они были заложниками формальностей, бесправными жильцами в своем же доме.
Механически, чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущих мыслей, она начала убирать разбросанные вещи в комнате родителей. Подняла упавшую с тумбочки салфетку, поправила съехавший плед на отце. Ее взгляд упал на старую, потрепанную книгу в темно-коричневом переплете, валявшуюся на полу возле книжного шкафа. Видимо, ее выронили во время суеты. Это был томик стихов Пушкина, который отец очень любил и иногда пытался читать вслух, борясь с непослушной речью.
Марина наклонилась, чтобы поднять книгу. Она была необычно тяжелой. Переплет от времени отошел от корешка, и когда Марина взяла ее в руки, из-за обложки, словно засохший осенний лист, выскользнул и упал на пол небольшой потрепанный блокнот в серой картонной обложке.
Она подняла его. Блокнот был обычным, дешевым, в клетку. На первой странице корявым, неуверенным почерком, но все еще узнаваемым отцовским почерком, было выведено: «Для памяти. В.Н. Климентов. После больницы. Чтобы не забыть».
Сердце у Марины екнуло. Она знала, что после инсульта отец, отчаянно пытаясь восстановить связь с миром, пробовал писать. Но ей и в голову не приходило, что он ведет что-то вроде дневника. Она медленно перелистнула страницу.
Записи были отрывистыми, даты стояли не всегда. Фразы, обрывки мыслей, словно вырубленные из гранита человеком, заново учащимся владеть не только рукой, но и сознанием.
«15 марта. Света звонила. Говорила, Марина устала от нас. Что у нее свои дети, муж. Что мы обуза.»
Марина замерла. Воздух словно вытянули из комнаты.
«20 марта. Марины не было 5 дней. Звонила, но мало. Света права?»
Она вспомнила тот самый март. У ее младшего сына была тяжелая ангина с температурой под сорок, она буквально жила в детской поликлинике и больничных. Звонила родителям каждый день, но действительно, разговоры были краткими, на бегу. Чувство острого, режущего стыда пронзило ее.
«3 апреля. Света принесла бумаги. Говорит, оформит на себя временно, чтобы Марину не грузить. Чтобы нам льготы сделать. Я не понял. Голова болела. Подписал где Света сказала.»
«10 апреля. Спросил у Гали (матери — прим.) про бумаги. Она говорит, Света забрала, сказала, что все в порядке. Страшно.»
«15 апреля. Марина приехала! Привезла лекарства, пирог. Хотел спросить про бумаги… Забыл. Обрадовался.»
Слезы застилали Марине глаза. Она видела перед собой не просто записи. Она видела методичную, коварную работу. Света исподволь, капля за каплей, отравляла сознание ослабленных родителей. Сеяла сомнения в ее, Мариной, заботе. А потом, в момент их наибольшей уязвимости и страха, подсунула роковые документы.
«5 мая. Света опять про квартиру. Говорит, так надежнее. Чтобы Марина не могла продать, если что. Мы будем жить как жили. Я устал. Согласился.»
Последняя запись была датирована 11 октября, за день до официальной регистрации в Росреестре.
«Завтра к нотариусу. Света везет. Галина боится. Я тоже. Но Света говорит, иначе можем остаться на улице. Марина не справится. Надо подписать.»
Больше записей не было.
Марина опустила блокнот и подняла глаза на мать. Та, утирая слезы, смотрела на нее с мучительным вопросом.
— Мама, — голос Марины звучал хрипло от сдерживаемых рыданий. — Папа писал… Здесь. Ты знала, что Света говорила им, что я устала от них? Что они — обуза?
Мать зажмурилась, как от удара, и свела плечи, словно пытаясь стать меньше.
— Она… она не так прямо говорила. Она говорила: «Марине тяжело, у нее полно своих забот, давайте я вам помогу, чтобы ее не нагружать». А мы… мы и правда видели, как ты выматываешься. И думали… думали, что помогаем тебе, соглашаясь на ее помощь. А потом она начала говорить: «А вдруг с Мариной что-то случится? Муж может оказаться плохим, они квартиру вашу отнимут». Мы испугались. Мы такие глупые, наивные…
Марина подошла к отцу, опустилась перед ним на колени и положила блокнот ему на колени. Она положила свою руку поверх его дрожащей ладони.
— Папочка… Почему ты мне ничего не сказал? Почему не позвонил, не спросил?
Он посмотрел на нее своими мутноватыми, уставшими глазами, и из его груди вырвался тихий, горловой звук, полкий такого страдания и раскаяния, что Марине захотелось выть. Он потянулся здоровой рукой и тронул ее щеку, пытаясь стереть текущие по ней слезы. Этот немой жест был красноречивее любых слов: он боялся быть обузой. Боялся подтвердить слова младшей дочери, показав, что не справляется, что нуждается в помощи и совете.
Она прижалась щекой к его ладони. Вся ее ярость, весь гнев, направленный на сестру, теперь смешались с всепоглощающей, выворачивающей наизнанку жалостью к родителям и с гложущим чувством собственной вины. Могла ли она быть внимательнее? Увидеть эти тихие страхи?
Она взяла блокнот обратно. Теперь это была не просто тетрадка. Это было оружие. Хлипкое, немое, но настоящее. Доказательство манипуляций, давления, использования беспомощности. Последняя запись была особенно важна: «Света говорит, иначе можем остаться на улице». Это был ключ.
На последней странице блокнота, уже после записей, отец что-то нарисовал. Что-то вроде значка весов, а рядом — смутно знакомый номер телефона, и фамилию: «Петров. Юрист». Видимо, он где-то услышал или записал когда-то, в туманные времена до болезни, собираясь что-то уточнить, и забыл. А потом, в отчаянии, механически перенес на бумагу.
Марина закрыла блокнот и крепко прижала его к груди. Чувство беспомощности отступило, сменившись новой, холодной и четкой решимостью. Теперь это была не просто драка за имущество. Это была битва за правду. За восстановление справедливости перед человеком, который, теряя связь с миром, пытался кричать о помощи этими корявыми строчками.
— Все, — тихо, но очень твердо сказала она, глядя на родителей. — Хватит. Мы будем бороться. Не ради квартиры даже. Ради того, чтобы папины слова, его страх, не остались просто чернилами на бумаге.
Кабинет Петра Ивановича находился в старом деловом центре, в здании, чей помпезный вид слегка обветшал. Марина, сидя в приемной на кожаном диване, нервно перебирала в руках папку. В ней лежали копии всех документов: выписка из Росреестра, история операций по счету матери, фотографии страниц отцовского дневника, выписки из медицинской карты отца за последний год с отметками о нестабильном давлении и последствиях инсульта. Она чувствовала себя как студентка перед строгим экзаменатором, от которого зависит вся ее будущая жизнь.
Дверь в кабинет открылась, и вышла предыдущая клиентка, хмурая женщина в дорогом пальто. Секретарь кивнула Марине:
— Петр Иванович вас примет. Проходите.
Кабинет был обставлен солидно, но без вычурности: большой дубовый стол, стеллажи с книгами в одинаковых переплетах, на стене — дипломы и лицензия. За столом сидел мужчина лет пятидесяти с пяти, с внимательным, усталым лицом и острым взглядом. Он жестом пригласил Марину сесть.
— Петр Иванович, здравствуйте. Спасибо, что нашли время. Меня зовут Марина Климентова. Мой отец, Виктор Николаевич, когда-то записал ваш телефон… в своих бумагах.
— Здравствуйте, — юрист отложил ручку в сторону. — Я помню Виктора Николаевича. Мы консультировали его небольшой кооператив много лет назад. Очень жаль слышать о его болезни. Чем я могу помочь?
Марина глубоко вздохнула и начала рассказ. Она говорила четко, стараясь не сбиваться на эмоции, последовательно излагая факты: болезнь отца, свою постоянную помощь, визиты сестры, пропажу денег и, наконец, обнаружение выписки о дарении. В конце она молча положила на стол папку и открыла ее.
Петр Иванович слушал, не перебивая, изредка лишь делая пометки в блокноте. Когда Марина замолчала, он взял папку и начал медленно изучать документы. Дольше всего он задержался на фотографиях страниц дневника, поднеся их ближе к глазам. Потом внимательно прочел медицинские справки.
Помолчав, он снял очки и потер переносицу.
— Гражданка Климентова, ситуация, к сожалению, типичная в своей подлости. И крайне сложная с юридической точки зрения.
Сердце у Марины упало.
— То есть ничего нельзя сделать? Дарственная — это приговор?
— Дарственная, оформленная у нотариуса, — один из самых прочных видов сделок, — сказал юрист, его голос стал лекционным, четким. — Но она не абсолютна. Ее можно оспорить в суде. Вопрос — на каких основаниях и хватит ли у вас доказательств.
Он взял в руки выписку из Росреестра.
— Основания для оспаривания могут быть следующими. Первое: совершение сделки под влиянием заблуждения, имеющего существенное значение. Например, если ваши родители полагали, что подписывают не договор дарения, а, скажем, доверенность на управление или завещание. Но нотариус, как правило, оглашает содержание документа. Доказать это будет очень трудно.
Второе: совершение сделки под влиянием обмана, насилия или угроз. Вот здесь дневник вашего отца — это серьезная заявка. Фразы: «Света говорит, иначе можем остаться на улице», «Марина не справится» — указывают на психологическое давление, манипуляцию, злонамеренное введение в заблуждение относительно вашей роли. Это важно.
Третье, и одно из самых сильных: совершение сделки гражданином, не способным понимать значение своих действий или руководить ими. — Он положил рядом медицинские справки. — Перенесенный инсульт, нестабильное давление, прием сильнодействующих препаратов — все это может свидетельствовать о неполной дееспособности на момент подписания. Для этого потребуется посмертная… то есть, простите, прижизненная судебно-психиатрическая экспертиза. Суд может ее назначить по ходатайству.
Марина слушала, ловя каждое слово, как глоток воздуха.
— Но главное, — продолжал Петр Иванович, — это доказать корыстный умысел вашей сестры и ее супруга. Дарение между близкими родственниками — обычная практика. Суд будет смотреть: а была ли реальная передача имущества, или это фиктивная сделка для отчуждения? Вы сказали, со счетов вашей матери были сняты все деньги. Эти деньги ушли на счет сестры?
— Я не знаю точно, — призналась Марина. — В банке мне не сказали, но операция была «вывод на счет в другом банке». Я предполагаю, что да. И они собираются продавать квартиру, об этом открыто заявляли.
— Это ключевой момент! — юрист отложил справки. — Если вы докажете, что дарение было не бескорыстным актом, а частью плана по завладению имуществом и денежными средствами ваших родителей, то шансы резко возрастают. Нужно установить, куда именно ушли эти триста тысяч. Это можно сделать через суд, запросив информацию у банка-получателя. Кроме того, вам необходимо собрать все возможные доказательства вашей заботы о родителях и, по возможности, отсутствия таковой со стороны сестры.
Он начал перечислять по пунктам, а Марина торопливо записывала в свой блокнот.
— Чеки на все лекарства, которые вы покупали. Выписки с ваших карт о переводах денег родителям. Показания свидетелей: соседей, которые видят, что именно вы постоянно здесь, ваша подруга, которая может подтвердить ваши разговоры о проблемах родителей. Фотографии, где вы с ними в больницах, на прогулках. Любые письма, смс, где вы обсуждаете их нужды. Параллельно — все, что свидетельствует о корысти сестры: ее заявления о продаже квартиры, угрозы выселения, которые слышали соседи. И, конечно, официальный запрос в банк о судьбе тех денег.
Петр Иванович снова надел очки и посмотрел на Марину поверх них.
— Процесс будет долгим, нервным и финансово затратным. Скорее всего, потребуется не одно заседание. Ваша сестра, получив иск, наверняка найдет агрессивного адвоката, который будет давить на возраст и «добровольность» ваших родителей. Вы к этому готовы?
— У меня нет выбора, — тихо, но твердо ответила Марина. — Они забрали у них не просто квадратные метры. Они забрали у них чувство безопасности, покой, веру в детей. Я должна это исправить. Хотя бы попытаться.
— Тогда начинайте собирать доказательства. Каждую бумажку. Каждую квитанцию. Каждое свидетельское показание. И найдите, куда ушли деньги. Это может стать решающим аргументом. Без этого шансы — пятьдесят на пятьдесят. С этим — уже семьдесят на тридцать в вашу пользу.
Марина вышла из кабинета, крепко сжимая в руках папку и исписанный листок. Впервые за много дней в ней не было паники или слепой ярости. Была тяжелая, как свинец, но четкая решимость. Появился план. Появился путь, пусть и тернистый. И появилась первая, слабая, но реальная надежда. Теперь она знала, что делать. Нужно было превратить свою боль, отцовские каракули и материны слезы в неопровержимую юридическую логику. И первым шагом было выяснить судьбу тех трехсот двадцати семи тысяч.
Две недели, прошедшие после визита к юристу, превратились для Марины в непрерывную, методичную работу. Она превратилась в следователя по своему же делу. Каждый вечер, уложив детей, она садилась за компьютер. Она систематизировала чеки, сканы назначений врачей, скриншоты банковских переводов за годы. Составила хронологическую таблицу: с одной стороны — ее действия (визиты, покупки, оплата счетов), с другой — редкие визиты Светланы, на которые, как выяснилось у соседей, она никогда не приходила с продуктами или лекарствами.
Но главной находкой стал случайный разговор с коллегой ее мужа Алексея. Марина, через общих знакомых, осторожно поинтересовалась, не хвастался ли Алексей недавней крупной покупкой или поездкой. Оказалось, хвастался. Говорил в курилке, что «теща неожиданно отблагодарила за заботу», и они с женой в конце месяца «свалят на Мальдивы, на все готовенькое».
Мальдивы. На триста тысяч. Все встало на свои места.
Марина распечатала два экземпляра своего досье: краткую, но емкую подборку фактов. Она не стала предупреждать о визите. Она знала — элемент неожиданности ее главный козырь.
Подъехав к современному дому, где Светлана с мужем купили квартиру три года назад, Марина ощутила странное спокойствие. Ярость утихла, сменившись холодной концентрацией. Она поднялась на нужный этаж и нажала кнопку звонка.
Дверь открыла Светлана. На ней был домашний костюм из дорогого трикотажа, на лице — маска для лица. Увидев сестру, она оторопела, потом ее брови гневно поползли вверх.
— Ты какого черта? Я тебя не звала.
— Нам нужно поговорить. Лично. Без Алексея, если он дома, — ровным тоном сказала Марина.
Из глубины квартиры донесся голос зятя:
— Свет, кто там?
— Никого! — крикнула Светлана, но Марина уже шагнула вперед, заставляя сестру отступить в прихожую.
Алексей появился в дверном проеме гостиной. Увидев Марину, он скривился.
— О, семейный визит. Опять пришла скандалить? — Он обернулся к жене. — Я же говорил, надо было замок менять.
Марина прошла в гостиную, не снимая пальто. Ее взгляд скользнул по дорогой мебели, большому телевизору, новенькому игровому ноутбуку на столе. Рядом валялась брошюра турагентства с яркой надписью «Рай на островах».
— Устраивайтесь поудобнее, — сказала Марина, кладя папку на стеклянный столик. — Разговор будет долгим.
— Мы с тобой не собираемся ничего обсуждать, — фыркнул Алексей. — Все вопросы решены.
— Вот именно что нет, — Марина открыла папку. — Я подаю в суд. Иск об оспаривании договора дарения квартиры и о признании вас недобросовестными приобретателями.
Светлана засмеялась, но смех прозвучал фальшиво.
— Снова за свое? Это бесполезно.
— Давайте посмотрим, — Марина вынула первую стопку бумаг. — Вот выписки из медицинской карты отца за последние два года. Диагноз: последствие ишемического инсульта. Периодические гипертонические кризы. Прием психотропных препаратов для коррекции эмоциональной лабильности. К заключению судебно-психиатрической экспертизы о его способности понимать значение действий в день подписания у нотариуса мы еще придем.
— Он был в здравом уме! Нотариус подтвердит! — выпалила Светлана.
— Нотариус подтверждает факт подписи, а не ее осмысленность, — парировала Марина. — А вот это — фотокопии дневника отца.
Она протянула несколько листов. Светлана схватила их и стала читать. С каждой секундой ее лицо бледнело. Алексей, выглянув у нее из-за плеча, хмурился.
— «Света говорит, иначе можем остаться на улице». «Марина не справится». Это, Света, на юридическом языке называется «злонамеренное введение в заблуждение под угрозой» и «злоупотребление доверительным положением». У меня есть свидетель — соседка тетя Валя, которая слышала, как ты месяц назад кричала в подъезде, что выгонишь родителей. А вот это — мои финансовые отчеты. За пять лет я перевела родителям и потратила на их нужды более шестисот тысяч рублей. Чеки на лекарства, квитанции за коммуналку, которую я оплачивала с своей карты. А где твои чеки, Света? Где доказательства твоей «заботы», кроме слов?
— Ты… ты следила за мной? — прошептала Светлана.
— Я собирала доказательства. И это еще не все. — Марина положила на стол последний лист. — Триста двадцать семь тысяч восемьсот рублей. Сняты со счета матери. Банк-получатель, как я выяснила через официальный запрос, — ваш с Алексеем счет в «Премиум-банке». А это, — она ткнула пальцем в туристическую брошюру, — предполагаемое направление трат. Мальдивы. Очень своевременная награда за «бескорыстную заботу».
В комнате повисла мертвая тишина. Алексей перестал ухмыляться. Светлана опустилась на диван, не в силах оторвать глаз от строк дневника.
— Вы проиграете, — тихо, но с ледяной уверенностью продолжила Марина. — Возможно, не в первой инстанции. Возможно, пройдет год или два. Вы потратите сотни тысяч на адвокатов. Судебные издержки, возможно, лягут на вас. В процессе будет назначена экспертиза, которая, с высокой долей вероятности, признает отца на тот момент ограниченно дееспособным. Дарение отменят. Квартиру вернут родителям. А вы останетесь ни с чем. Кроме репутации людей, обобравших больных стариков. И долгов.
— Ты не сможешь доказать! — крикнул Алексей, но в его голосе уже слышалась неуверенность.
— Сможет, — неожиданно для всех тихо сказала Светлана. Она смотрела не на Марину, а куда-то в пространство перед собой. — У нее… все. Дневник… Это же почерк отца. Его настоящие мысли.
Марина сделала последнюю, решающую ставку.
— Я предлагаю вам выбор. Либо мы идем в суд, и вы теряете все, тратите нервы и деньги. Либо вы подписываете соглашение о возврате имущества. Обратная дарственная. Квартира возвращается в собственность родителей. Без всяких условий. Я, со своей стороны, отказываюсь от любых имущественных претензий по поводу этих трехсот тысяч. Считайте, что это плата за ваше «прозрение».
— Что?! — взревел Алексей. — Да ты с ума сошла! Эти деньги наши! Они нам подарили!
— Нет, — Светлана подняла на него глаза. В них читалась усталость, опустошение и внезапное понимание всей глубины падения. — Эти деньги мы украли. И квартиру мы украли. Она права. В суде мы проиграем. И всем будет известно, кто мы на самом деле.
Они спорили еще час. Алексей кричал, угрожал, пытался торговаться. Светлана, сломленная вещественностью дневника, молчала или односложно отвечала мужу. Марина сидела неподвижно, как скала, изредка повторяя: «Обратная дарственная. Или суд. Выбирайте».
В итоге, ближе к полуночи, они сдались.
Через неделю, в присутствии нотариуса, Виктор Николаевич и Галина Петровна Климентовы снова стали собственниками своей квартиры. Светлана подписала договор дарения, на этот раз — в их пользу. Ее лицо было каменной маской. Алексей на процедуре не присутствовал.
Марина вышла из нотариальной конторы, держа под руку мать. Отец, опираясь на палочку, медленно шел рядом. Сделка была завершена. Кров был возвращен.
Но когда Марина посмотрела на родителей, она не увидела радости. На их лицах была глубокая, неизгладимая печаль. Они вернули стены, но потеряли дочь. И знали, что эта трещина никогда не зарастет.
Вечером того же дня Марина разблокировала родительские карты. Она зашла в их онлайн-банк, сменила все пароли и привязки.
— Вот, мама, папа. Теперь доступ есть только у вас. И у меня, — она показала им листок. — Пароль от вашего банка теперь — дата рождения Саши и Полины. Моих детей. Самых родных людей, которых я никогда не смогу предать. И вас тоже.
Она обняла их, чувствуя, как их плечи слегка вздрагивают. Битва была выиграна. Война — окончена. Но мир, который наступил после, был тихим, горьким и навсегда поменявшим всех них. Они были вместе. Они были дома. Но что-то очень важное внутри этой семьи навсегда умерло, оставив после себя лишь тягостное, щемящее молчание и память о предательстве, которое уже никогда не позволит им быть по-настоящему близкими.