Аромат тушеного мяса и лаврового листа витал в просторной кухне Тамары Ивановны, но не согревал меня изнутри. Каждое воскресное застолье здесь было для меня испытанием на прочность. Я сидела, стараясь занять как можно меньше места, будто мои локти могли нечаянно опрокинуть этот безупречный, бьющий в глаза порядок.
Мой муж Максим мирно доедал котлету, а его мать, обернувшись к нам с плиты, сияла.
— Ирочка с Сергеем просто золотые, — голос ее звенел, как хрусталь. — Подарили вазу. Не какую-нибудь безделушку, а настоящий фарфор. Hand-made!
Она смахнула невидимую пылинку с глянцевой поверхности вазы, стоявшей на самом видном месте буфета. Ее взгляд, скользнув по подарку дочери, медленно и тяжело переполз на меня. Улыбка на ее лице не исчезла, лишь стала другой — острой и изучающей.
— А у тешь, Аленка, родители хоть что-то после себя оставили? — спросила она с притворным участием. — Хоть старый столовый сервиз, ложки столовые серебряные? Нет?
В комнате стало тихо. Золовка Ира, сидевшая напротив, прикрыла глаза, делая вид, что проверяет маникюр. Я почувствовала, как ладони стали влажными.
— Нет, — выдавила я, глядя на узор своей тарелки. — Ничего такого не было.
— Жаль, — протянула Тамара Ивановна, и в этом слове прозвучало не сожаление, а торжество. — Без приданого невесте, знаешь ли, как-то… неприлично в порядочную семью входить. Всегда есть что предъявить, так сказать, материальную базу. А так — одни руки да голова. Хотя голова-то твоя, Алена, больше фантазиями занята, чем делом.
Ложка в моих пальцах стала ледяной. Я поставила ее на тарелку с тихим, но отчетливым стуком.
— Мама, хватит, — пробурчал Максим, не глядя на нее и продолжая есть. — Опять за свое.
— Что «за свое»? — брови свекрови взметнулись вверх. — Я факты констатирую. Жизненные. Я вот Ире с самого детства и сервиз английский собирала, и постельное белье приданое в сундуке дубовом хранила. Все как у людей. А твоя жена… — она махнула в мою сторону салфеткой, — пришла с одним рюкзаком. Да и в том, помнится, джинсы поношенные да книжки.
Воспоминание о том дне, когда я впервые переступила этот порог с робкой надеждой и любовью к Максиму, ударило по вискам жаром стыда. Тогда ее слова я принимала за заботу, за старшую мудрость. Сейчас сквозь них проступала четкая калька моего ничтожества в ее глазах.
— Я работаю, Тамара Ивановна, — сказала я тихо, но уже без прежней подобострастной дрожи в голосе. — Зарабатываю. Квартиру мы снимаем на мою зарплату тоже.
— Работаешь, — она села напротив, отодвинув тарелку. — Сидишь за компьютером, картинки рисуешь. Это не работа. Это хобби. А настоящая работа — это когда стабильность, соцпакет, премии. Как у Максима на заводе. Или как у Иришиного мужа в офисе.
Ира согласно кивнула, наливая себе компот. Ее взгляд, встретившись с моим, выразил не сочувствие, а холодное любопытство: как я буду выпутываться на этот раз.
— Давайте уже десерт, — резко вставил Максим, пытаясь перебить этот медленно разворачивающийся спектакль унижения. — Я, вообще-то, футбол хотел посмотреть.
— Сейчас, сыночек, сейчас, — свекровь смягчилась, глядя на него. Потом ее глаза снова нашли меня. — Кстати об приданом. Мы с Ирой присмотрели для вас одну квартиру. Старую, конечно, двушку в том районе, но свою. Надо думать о будущем. Обсудим как-нибудь на неделе.
Она произнесла это так, будто оказывала нам невероятную милость. Но ударение в слове «вас» было поставлено таким образом, что ясно давало понять: это будет квартира Максима. Его сына. Его наследника. А я так, временный придаток.
Я не стала ничего отвечать. Просто смотрела, как Тамара Ивановна несет к столу фирменный яблочный пирог, разрезает его на идеальные равные доли и кладет Максиму самый большой кусок. Воздух вокруг меня сгустился, стал вязким и горьким от запаха корицы и давней, непробиваемой обиды. В тот вечер я поняла одну простую вещь. В глазах этой женщины я навсегда осталась бесприданницей. Девчонкой с рюкзаком.
И этот ярлык, казалось, был выжжен на мне несмываемым клеймом.
Но я еще не знала, что в старом дачном чемодане, который пылился на антресолях, уже ждал своего часа ответ. Не деньги, не драгоценности. Всего лишь маленький желтый конверт с визиткой и парой строк, написанных рукой деда. Конверт, который вскоре заставит эту самодовольную, размеренную кухню погрузиться в оглушительную тишину.
Звонок раздался на следующий день, в понедельник, ровно в десять утра. Я как раз делала эскиз для нового заказа, и резкая трель отбросила все творческие мысли прочь. На экране телефона светилось имя «Свекровь». Сердце неприятно екнуло. Тамара Ивановна никогда не звонила просто так, а уж в рабочее утро — и подавно.
Я откашлялась, стараясь придать голосу нейтральность.
— Алло, Тамара Ивановна, доброе утро.
— Аленка, ты не занята? — ее голос звучал бодро и деловито, без обычных предварительных расспросов о самочувствии. — Мне нужно с тобой одну важную тему обсудить. По поводу вчерашнего.
Я отодвинула графический планшет.
— Слушаю вас.
— Мы с Ирочкой вчера после вашего ухода еще поговорили. Насчет той квартиры. — Она сделала паузу, давая мне оценить значимость момента. — Это, конечно, не новостройка, но район перспективный. И цена сейчас хорошая, потом такой возможности может не быть.
Я молчала, чувствуя, как по спине ползет холодок. Она продолжала, и ее тон стал покровительственно-обучающим.
— Я так понимаю, твои родители тебе капитал на жилье не оставили. И своей накопить, работая на таких… нестабильных проектах, ты не скоро сможешь. А жить в съемной однушке — это несерьезно. Максим устает, ему нужен свой угол.
Каждое слово было как укол тонкой иглой. «Твои родители», «нестабильные проекты», «несерьезно». Я вцепилась пальцами в край стола.
— Мы как-нибудь сами, Тамара Ивановна…
— Не перебивай, — мягко, но непререкаемо остановила она. — Я к чему. Поскольку твой вклад в общий бюджет, будем честны, мизерный, и гарантий у тебя никаких нет, мы с отцом Максима решили. Оформлять эту квартиру будем на нашего сына. Ипотеку мы поможем гасить, конечно. А ты просто там пропишешься. Как жена. Все честно и все защищено.
В ушах зазвенело. «Мизерный». «Гарантий нет». «Просто пропишешься». Комната поплыла перед глазами.
— То есть, это будет… не наша совместная собственность? — с трудом выдавила я, уже понимая ответ.
— Какая совместная, Аленка? — в ее голосе прозвучало искреннее удивление. — Ты же в нее ни копейки не вкладываешь. Это будет имущество Максима, приобретенное до брака, по сути. Ну, с нашей помощью. Мы же должны думать о его будущем. О будущем наших внуков. А ты, я уверена, только обрадуешься. Тебе же крыша над головой нужна?
Она говорила так, будто предлагала мне невероятную щедрость. Будто я, нищая родственница, должна была пасть на колени в благодарность за право жить в квартире ее сына.
— Я… мне нужно подумать, — пробормотала я, чувствуя, как меня трясет от бессильной ярости.
— Думай, конечно. Но долго не тяни. Пока другие покупателей не нашли. Поговори с Максимом. Он все уже знает.
Она бросила трубку, оставив меня в гробовой тишине моего рабочего кабинета. Значит, Максим знает. И не сказал мне ни слова.
Вечером он пришел домой позже обычного, виновато шаркая ногами в прихожей. Я ждала его, сидя на кухне с холодной чашкой чая.
— Мама звонила? — спросил он, избегая моего взгляда, и начал расстегивать куртку с преувеличенной сосредоточенностью.
— Звонила. Просветила меня насчет моего «мизерного» вклада и будущей квартиры. Твоей квартиры.
Максим вздохнул, как будто устал еще до начала разговора.
— Ну вот, опять ты все в штыки воспринимаешь. Мама просто хочет как лучше. Она практичная. Она пытается нас обезопасить.
— Нас? Или тебя? — голос мой дрогнул. — Меня «обезопасить» от чего? От прав на жилье? Максим, мы же семья! Мы должны всё делить пополам, вместе!
— Алена, будь реалисткой, — он наконец посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не злость, а раздражение и какую-то усталую покорность. — Откуда у тебя деньги на половину квартиры? Мама предлагает реальный выход. У нас будет своя жилплощадь.
И не надо платить аренду. Ты должна радоваться, а не искать подвохи!
«Ты должна радоваться». Эта фраза прозвучала как приговор. В ней было то самое, свекровинское отношение ко мне — как к неразумному ребенку, которому подарили конфетку, а он ноет из-за обертки.
— Значит, ты согласен? Что это будет твоя квартира, а я просто там «пропишусь»? — спросила я уже тихо, почти шепотом.
Он помялся, погладил ладонью столешницу.
— Ну, юридически… да. Но что с того? Мы же вместе. Какая разница, на кого бумаги? Главное, что будем жить вместе.
В этот момент боль от его слов затмила даже обиду на свекровь. Он не защитил меня. Он не увидел в предложении матери унизительного условия. Он увидел лишь «практичную» выгоду. Моя роль, моя работа, мое достоинство в этой схеме не стоили ровным счетом ничего. Я была приложением к его жизни, которое можно было и не вписывать в документы на собственность.
Я встала, вылила холодный чай в раковину.
— Разницы, Максим, огромная. Но если ты ее не видишь, то мне тебе не объяснить.
Я ушла в комнату, притворив за собой дверь. Он не пошел следом. Я слышала, как он включил в гостиной телевизор. Звук футбольного матча, доносящийся из-под двери, был финальным аккордом этого вечера. Он выбрал сторону. И это была не моя сторона.
Лежа в темноте, я смотрела в потолок. Где-то там, на антресолях, лежал тот самый пыльный чемодан из деревни, который мы привезли после похорон мамы. Простой, кожаный, с потертыми уголками. Символ того, что я, по мнению Тамары Ивановны, принесла в их семью. Ничего. Старый хлам.
Но в отчаянии рождается странное спокойствие. Завтра, решила я, я достану этот чемодан. Просто чтобы перебрать старые фотографии. Просто чтобы почувствовать связь с людьми, которые любили меня просто так, а не за «материальную базу». Это было все, что у меня оставалось.
Следующие несколько дней в нашей квартире повисло тяжелое молчание. Максим старался быть тише воды, но в его взгляде читалось скорее недоумение, чем раскаяние. Он искренне не понимал, почему его практичное решение вызвало у меня бурю. А я, в свою очередь, уже не пыталась объяснять. Говорить было не о чем.
В субботу утром он уехал к родителям помогать отцу с ремонтом балкона. Слова Тамары Ивановны про «нашу новую квартиру» все еще звенели у меня в ушах, жгучим и обидным эхом. Мне нужно было отвлечься. Сделать что-то, что напомнило бы мне, кто я есть на самом деле, вне этих унизительных разговоров о приданом и прописке.
Я взглянула на антресоль. Там, закинутый в дальний угол, лежал тот самый чемодан деда. Мы привезли его с дачи сразу после похорон мамы, больше года назад. Тогда горе было слишком свежим и острым, чтобы копаться в старых вещах. А потом как-то не до того было. Сейчас же мной двигало острое желание прикоснуться к прошлому, где меня любили просто за то, что я есть.
С трудом стащив тяжелую коробку, я отстегнула пыльные замки. Запах затхлости, старой бумаги и чего-то далекого, ушедшего — запах другой жизни — ударил мне в лицо.
На самом верху лежали фотографии. Черно-белые, с волнистыми краями. Дед, молодой и стройный, с гордой осанкой, стоит у какого-то станка. Бабушка, смеющаяся, с двумя косами. Мама — маленькая девочка в школьной форме. Я смотрела на эти снимки, и ком подкатывал к горлу. Это были мои корни. Небогатые, простые, но честные.
Под фотографиями аккуратной стопкой лежали книги. В основном техническая литература, справочники. Дед был инженером, талантливым, как часто говорила мама, но не слишком удачливым. Затерялся в свое время на каком-то закрытом предприятии. Переложив книги, я наткнулась на папку с чертежами. Сложные схемы, расчеты, выполненные тонким каллиграфическим почерком. Это был мир, о котором я знала мало.
Я уже почти решила, что кроме этой памяти в бумагах ничего нет, когда мой палец нащупал в самом низу, под стопкой старых журналов, жесткий уголок конверта.
Конверт был не почтовый, а обычный канцелярский, формата А4, пожелтевший от времени. На нем не было ни марки, ни адреса. Только три слова, выведенные чернильной ручкой знакомым, неторопливым почерком деда: «Для вскрытия. Наследникам».
Сердце замерло на секунду, а затем забилось чаще. Я осторожно вытащила конверт. Он был плотно набит бумагами. Перевернув, я увидела, что на обратной стороне, в левом нижнем углу, аккуратно приклеена визитная карточка. Простая, белая. На ней черным шрифтом было напечатано:
Аркадий Леонидович Полозов
Нотариус
г. Москва
Далее следовал адрес в не самом центральном районе и номер телефона.
Ниже, уже от руки деда, были выведены две строчки:
*«Аркадию Леонидовичу доверяю. Вопрос о "Холмах". В случае чего — только ему и по списку».*
Я перечитала эти строки несколько раз. «Вопрос о "Холмах"». Что это? Деревня, где родился дед? У них там была какая-то избушка, о которой мама лишь смутно упоминала? «По списку»… Списку чего? Наследников?
В голове тут же всплыла ехидная ухмылка свекрови. «Хоть старый сервиз? Нет? Жаль». И холодный, практичный взгляд Максима. «Мама просто хочет как лучше».
Я держала в руках не просто пожелтевшие бумаги. Я держала тайну. Ту самую, последнюю волю, связь с человеком, который, в отличие от Тамары Ивановны, не оценивал меня по наличию или отсутствию столового серебра. Интрига и легкая, почти детективная грусть смешались во мне.
Что было в этом конверте? Может, там те самые документы на ту самую деревеньку, которую можно «продать и сделать ремонт», как уже планировала свекровь? Или что-то еще?
Осторожно, чтобы не порвать, я вскрыла клапан конверта. Внутри лежало несколько листов, плотно исписанных той же рукой, но текст был сухим, юридическим. Мелькнули слова «земельный участок», «собственность», «право наследования». Я поняла, что самостоятельно тут не разберусь. Это был не тот случай.
Я переложила визитку в свой кошелек, а конверт с бумагами положила обратно в чемодан, на самое дно, прикрыв книгами. Сердце стучало ровно и громко. Завтра понедельник. Я знала, куда мне нужно будет заехать после работы. Не из-за любопытства о возможной выгоде. Нет. Из-за тихого, настойчивого чувства долга. Чтобы узнать, что хотел передать мне дед. Чтобы закрыть эту страницу. И, возможно, чтобы найти хоть какую-то опору в этом мире, где мою ценность измеряли исключительно в квадратных метрах и прописках.
Адрес на визитке привел меня в старый спальный район. Я шла по серой улице между панельными девятиэтажками, и у меня мелькала мысль: а вдруг это всё уже неактуально? Нотариус мог сменить практику, переехать. Да и дедовы «Холмы» — наверняка какой-нибудь заросший бурьяном клочок земли в забытой богом деревне. Но внутри меня жило упрямое чувство: я должна это сделать. Хотя бы ради него.
Кабинет нотариуса оказался на первом этаже жилого дома, рядом с аптекой и сберкассой. Скромная вывеска: «Нотариальная контора А.Л. Полозова». Я глубоко вдохнула, отворила тяжелую дверь и попала в крохотный приемный зальчик. За столом сидела женщина в очках, печатающая что-то на стареньком компьютере.
— Здравствуйте, — сказала я неуверенно. — Мне к нотариусу Полозову. По вопросу о наследстве. От Петра Сергеевича Смирнова.
Женщина подняла на меня взгляд, внимательный и настороженный.
— У вас есть документы? И предварительная запись?
— Нет, записи нет. Но у меня есть его визитка, — я достала из кошелька пожелтевший прямоугольник. — И… пометка от деда.
Секретарь взяла визитку, изучила ее и что-то соображая, кивнула.
— Подождите минутку.
Она скрылась за дверью в соседний кабинет. Я слышала приглушенные голоса. Сердце застучало где-то в висках. Через пару минут дверь открылась, и на пороге появился пожилой мужчина. Высокий, сухопарый, в строгом костюме и при галстуке. Его лицо было серьезным, а глаза — очень внимательными.
— Я Аркадий Леонидович Полозов. Вы говорите, от Петра Сергеевича Смирнова? Прошу пройти.
Его кабинет был таким же аскетичным, как и приемная: стол, стеллажи с папками, портфель из потертой кожи. Он предложил мне сесть и сам устроился напротив, сложив руки на столе.
— Вы родственница Петра Сергеевича?
— Внучка. Алена Смирнова. Моя мама была его дочерью.
— Ваша мама, Елена Петровна… — он тихо вздохнул. — Да, я знал о ее кончине. Мне было очень жаль. Петр Сергеевич очень любил ее. И вас. Он часто говорил.
От этих простых слов в горле встал ком. Дед «часто говорил» обо мне этому строгому незнакомцу.
— Петр Сергеевич, — продолжил нотариус, — оставил у меня на хранение закрытое завещание. Оно было составлено им собственноручно и запечатано в конверт в моем присутствии около восьми лет назад. Он дал четкие указания относительно условий его оглашения.
Он сделал паузу, изучая мое лицо. Я молчала, боясь пропустить слово.
— Завещание может быть вскрыто и оглашено только после его смерти и только при личном присутствии всех лиц, в нем указанных. А именно: его дочери, Елены Петровны Смирновой, и ее дочери, Алены, то есть вас. Поскольку Елены Петровны нет в живых, ее права и обязанности переходят к вам. Однако, в завещании прямо указан еще один наследник. Сестра вашей матери, Валентина Петровна Зайцева.
Тетя Валя. Та самая, с которой мы не общались лет десять, после какой-то старой ссоры из-за бабушкиных сережек. Я смутно помнила ее — вечно недовольную, вечно что-то подсчитывающую.
— Я… я не в контакте с ней, — призналась я.
— Это усложняет процедуру, но не отменяет ее, — спокойно сказал нотариус. — По закону, я обязан известить всех поименованных наследников. Если ваша тетя не явится по вызову, это будет зафиксировано, и оглашение состоится без нее. Но попытаться найти ее — необходимо. Вы понимаете, что речь идет о значимом имуществе?
Вопрос повис в воздухе. Я не знала, что ответить. «Значимое» для деда, жившего скромно, и «значимое» для Тамары Ивановны — это, я чувствовала, разные вещи.
— Аркадий Леонидович, а что это за имущество? «Холмы»? Это деревня какая-то?
На лице нотариуса промелькнула едва уловимая тень… нет, не улыбки, а чего-то вроде гордости за клиента.
— Конкретный перечень имущества указан в тексте завещания. Я не имею права разглашать его до вскрытия конверта. Но, как доверенное лицо Петра Сергеевича, могу сказать, что он был мудрым и дальновидным человеком. Он беспокоился о будущем своей внучки. Очень беспокоился.
Его слова, сказанные тихим, уверенным тоном, странным образом согрели меня изнутри. Дед «беспокоился». Не о приданом, а обо мне. О будущем.
— Что мне делать теперь? — спросила я, чувствуя, как тревога сменяется решимостью.
— Вы должны предоставить мне документы, подтверждающие ваше родство: ваше свидетельство о рождении, свидетельство о смерти вашей матери и вашего деда. Я со своей стороны направлю извещение Валентине Петровне по последнему известному мне адресу. Назначаем дату оглашения. Скажем, через две недели? Этого времени должно хватить.
Я кивнула. Две недели. Достаточно, чтобы найти тетю Валю, если придется. И достаточно, чтобы внутри меня окончательно созрело холодное, четкое решение. Я больше не была той робкой невесткой, которой можно было диктовать условия прописки. У меня было дело. Важное, санкционированное законом и волей родного человека.
Выходя из кабинета, я уже знала, что вечером мне предстоит сложный разговор с Максимом. И я знала, что больше не буду молчать. У меня появилась своя позиция. Своя тайна. И своя, пока еще неведомая, но уже ощутимая сила.
Я прижала к себе сумку, где лежали копии документов, и направилась к метро. По дороге я набрала номер тети Вали, который нашла в старом телефонном справочнике матери. Трубку взяли не сразу. И голос, прозвучавший в ответ, был таким же колючим и недоверчивым, каким я его помнила.
— Алло? Кто это?
— Тетя Валя, это Алена. Внучка Петра Сергеевича. Нам нужно встретиться. По очень важному вопросу. Касается деда.
В трубке повисло долгое, красноречивое молчание.
Вечером я рассказала Максиму о визите к нотариусу. Говорила спокойно, сухо, почти как Аркадий Леонидович, опуская эмоции и делая акцент на фактах: закрытое завещание, необходимость присутствия тети Вали, дата оглашения. Я ждала скандала, непонимания или, того хуже, насмешки. Но его реакция оказалась иной.
Он слушал, хмурясь, и когда я закончила, первым делом спросил:
— И что там может быть? Опять какая-то деревня? Ты же сама говорила, дед жил бедно.
— Не знаю, что там, — честно ответила я. — Но это его последняя воля. Я обязана это выяснить.
— Обязана, обязана...
— он прошелся по комнате, нервно теребля затылок. — Ладно. Это, наверное, правильно. Но маме лучше об этом не говорить, а то...
Он не успел договорить. Зазвонил его телефон. На экране, как по какому-то зловещему наитию, горело: «Мама».
Максим взглянул на меня с немой мольбой и принял вызов, включив громкую связь. Голос Тамары Ивановны заполнил комнату, звонкий и полный фальшивой заботы.
— Сынок, ты дома? С Аленой?
— Да, мама, мы дома.
— Прекрасно. А то я звонила ей днем, не брала трубку. Занята, видно, своими делами. Слушай, мне Ирочка сегодня рассказала, что видела твою жену в том районе, где у нас нотариус. Не у того ли, что на Полевой? Ты что-то скрываешь? У вас проблемы?
Я обменялась с Максимом взглядом. Шпионская сеть работала безупречно. Он растерялся.
— Нет, мам, какие проблемы... Алена просто... уточняла кое-какие бумаги. По наследству.
— По наследству? — голос свекрови мгновенно сменился с подозрительного на заинтересованный. — Какое еще наследство? От тех, кто ей ничего не оставил?
Ее слова обожгли, но я уже была готова. Я сделала Максиму знак дать мне телефон. Он, с облегчением, протянул аппарат.
— Тамара Ивановна, здравствуйте. Да, я была у нотариуса. Мой дед оставил закрытое завещание. Его будут вскрывать через две недели.
На другом конце провода наступила тишина, такая густая, что казалось, она слышна. Затем последовал шумный вдох.
— Закрытое завещание? Какое закрытое? Почему ты сразу не сказала? Это же очень серьезно, Алена! Там могут быть подводные камни, тебя могут обмануть! Нет, так дело не пойдет. — Ее тон стал командным, генеральским. — Завтра вечером вы оба приезжаете к нам. Мы все это обсудим. На семейном совете. Нужно выработать стратегию.
— Тамара Ивановна, я не думаю, что это необходимо, — попыталась я возразить. — Это мое личное дело.
— Личное дело? — она фыркнула. — Если ты выйдешь за рамки дозволенного и налоги не заплатишь, или, не дай бог, кредиты какие-то обнаружится, это ударит по моему сыну! По нашему общему благополучию! Нет, милая, тут нужно думать головой. А не одной. Приезжайте. И точка.
Она бросила трубку. Максим выглядел подавленным.
— Вот видишь? — сказал он укоризненно. — Надо было молчать. Теперь будет очередной разбор полетов.
В его словах не было злобы. Была усталая покорность перед неизбежным маминым напором. И в этот раз это не задело меня, как раньше. Внутри, вместо привычного кома обиды, поднималось новое чувство — ледяное, почти спокойное презрение к этому бесконечному цирку. Они хотели совета? Хорошо. Они его получат.
— Хорошо, Максим, — сказала я ровно. — Поедем. Пусть будет семейный совет.
Он с удивлением посмотрел на меня, ожидая слез или истерики, но не нашел ни того, ни другого. Мое спокойствие сбило его с толку.
Вечер следующего дня встретил нас в квартире свекрови тем же запахом пирога и той же напряженной атмосферой. За столом, кроме Тамары Ивановны и вечно ехидной Иры, сидел и суровый, молчаливый отец Максима, Николай Петрович. Его присутствие означало, что вопрос считают стратегически важным.
— Ну, рассказывай, — без предисловий начала свекровь, как только мы уселись. — Что за завещание? Что там может быть?
— Я уже говорила, Тамара Ивановна. Закрытое завещание моего деда. Я не знаю, что в нем.
— Странно это все, — вступила Ира, покручивая ложку в пальцах. — Если б там было что-то ценное, давно бы объявилось. Наверняка какая-то развалюха в глухой деревне. Тебе, Алена, нужно быть готовой к расходам: налоги, коммуналка, может, за ветхость еще штрафы.
— Это мы как раз и обсудим, — подхватила свекровь. — Если там какая-то халупа или участок, его нужно будет быстро продать. Пока не поздно. А деньги вложить в ту самую квартиру для вас. Так хоть какая-то польза от твоей родни будет. Ты сама с этим не справишься.
Она говорила с такой уверенностью, будто уже держала в руках ключи и распоряжалась чужими деньгами. Максим молчал, глядя в тарелку. Николай Петрович кивал, одобряя практичный подход жены.
Я наблюдала за ними. Смотрела на их самоуверенные лица, на их уверенность в том, что они имеют полное право решать за меня.
И внутри меня крепло то самое холодное спокойствие. Они строили свои планы на песке, даже не потрудившись спросить, что за земля под этим песком.
— Я подумаю, — сказала я нейтрально, отламывая крошечный кусочек пирога. — Сначала нужно послушать, что скажет нотариус.
— Конечно, подумай! — свекровь улыбнулась мне широко, снисходительно, как умному ребенку, который наконец-то проявил покладистость. — Мы же тебе в помощь. Чтобы не обманули. Ты нам потом все детали расскажешь, а мы решим, как лучше.
Я кивнула, делая вид, что согласна. Пусть думают, что я смирилась. Пусть верят, что все останется по-прежнему. Они не знали, что я уже не та беспомощная невестка. И что на назначенный день в кабинете нотариуса их ждал не план их действий, а сюрприз. Сюрприз от человека, который, в отличие от них, думал не о выгоде, а о моем будущем.
На прощание Тамара Ивановна даже потрепала меня по плечу.
— Не волнуйся, все уладим.
Ее прикосновение было легким, но от него по коже побежали мурашки. Мурашки предвкушения. Две недели пролетят быстро. Очень быстро.
Две недели промчались в нервном ожидании. Тетя Валя, узнав о завещании, с неожиданной готовностью согласилась приехать. В ее голосе сквозило не столько родственное чувство, сколько жадное любопытство. Максим за это время еще больше ушел в себя, будто закладываясь от грядущей бури. А Тамара Ивановна звонила дважды, уточняя дату и время, и оба раза заканчивала разговор своей коронной фразой: «Главное, ничего не подписывай без нас».
И вот тот день настал. Я стояла в том же приемном зальчике у нотариуса, но на этот раз не одна. Рядом нервно переминалась с ноги на ногу тетя Валя — постаревшая, с еще более испещренным недовольством лицом. Прямо за мной, как тень, маячил Максим. И, конечно, неотлучно, будто личный адвокат, выпрямившись и положив сумочку на колени, сидела Тамара Ивановна. Ира осталась дома — сказала, что неинтересно, но я знала, что свекровь держит ее на телефоне для срочных новостей.
Аркадий Леонидович вышел к нам и пригласил в кабинет. Он был так же безупречно спокоен, как и в прошлый раз. Мы расселись вокруг стола: я, тетя Валя — напротив нотариуса, а моя «семейная поддержка» устроилась чуть позади, как зрители в первом ряду.
— Уважаемые присутствующие, — начал нотариус, — мы собрались здесь для вскрытия и оглашения закрытого завещания гражданина Смирнова Петра Сергеевича. Присутствуют указанные в завещании наследники: Зайцева Валентина Петровна и Смирнова Алена, а также ее супруг Максим и его мать как заинтересованные лица, с согласия наследников. Процедура будет зафиксирована в протоколе.
Он взял со стола тот самый пожелтевший конверт, который я видела в чемодане. На нем стояла сургучная печать и подпись деда. Под тиканье настенных часов, которое внезапно стало оглушительно громким, нотариус аккуратно вскрыл конверт длинным ножом для бумаг.
Он вынул несколько листов, исписанных знакомым ровным почерком, и начал читать монотонным, бесстрастным голосом, отсекая любую эмоцию.
— «Я, нижеподписавшийся Смирнов Петр Сергеевич... завещаю все мое имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим...»
Список начался с обыденных, почти не стоящих внимания вещей: библиотека, коллекция чертежных инструментов, мебель со старой дачи. Тетя Валя едва заметно фыркнула. За моей спиной я услышала, как Тамара Ивановна подавила зевок.
Затем нотариус сделал небольшую паузу, перевернул лист, и его голос, оставаясь ровным, чуть замедлился.
— «...а также завещаю принадлежащий мне на праве собственности земельный участок, кадастровый номер 50:05:0850703:157, общей площадью два гектара, расположенный по адресу: Московская область, Одинцовский район, в границах бывшего садоводческого товарищества «Восход», известный среди местных жителей и в моих личных документах как «Холмы»...»
— Холмы... — негромко, но отчетливо проговорила Тамара Ивановна. Я мысленно видела, как она скептически поднимает бровь. — Участок. Ну что ж. Два гектара... — она быстро прикидывала в уме. — Земля под Подмосковьем сейчас дорогая, конечно. Но если это бывшее СНТ, и участок не оформлен под ИЖС...
тысяч шестьсот, может, семьсот стоит. Ну, это уже хоть что-то.
Ее голос был полон удовлетворения. Она уже видела эти «тысяч шестьсот», вложенными в ремонт «их» квартиры. Максим облегченно вздохнул — не такое уж и ничтожное наследство. Тетя Валя насторожилась, ее глаза забегали, высчитывая свою долю.
Я слушала, и во мне боролись чувства. Да, деньги. Не миллион, но сумма, которая могла бы стать моим, наконец, вкладом. Моим «приданым». Горькая ирония этой мысли вызвала у меня слабую улыбку.
Но нотариус не закончил. Он снова перевернул страницу. И прочел следующее, обращаясь уже не к бумаге, а смотря прямо на меня, как будто исполняя особую просьбу деда:
— «...а также все имущество, находящееся в границах данного земельного участка, и все права, с ним связанные, включая, но не ограничиваясь, правами, вытекающими из Договора о развитии территории и предварительного договора купли-продажи объекта долевого строительства, заключенных мной с застройщиком ООО «Строй-Вест Альянс»...»
В кабинете повисла абсолютная тишина. Тиканье часов снова заполнило пространство. Слова «предварительный договор купли-продажи объекта долевого строительства» повисли в воздухе, тяжелые и непонятные для тех, кто привык думать только о «халупах».
Тетя Валя первая вышла из ступора.
— Какой договор? Что это значит? Какое строительство? Там же болото было! — выпалила она.
Тамара Ивановна замерла. Ее практичный, быстрый ум, только что подсчитывавший стоимость гектара земли под огород, наткнулся на нечто неизвестное. Что-то, что не вписывалось в ее схему. Еще не осознавая до конца, но уже ощущая подвох, она резко наклонилась вперед.
— Аркадий Леонидович, — сказала она уже не как заинтересованное лицо, а как полноправный участник. — Объясните, что это значит? Что за договоры?
Но нотариус медленно поднял руку, прося тишины. Его взгляд все еще был устремлен на меня. Он видел мое замешательство, мою попытку понять. И он еще не дочитал до конца. Самое важное было впереди.
Тишина в кабинете нотариуса стала густой, почти осязаемой. Аркадий Леонидович Полозов не торопился. Он снял очки, медленно протер их шелковым платком, давая нам всем — и мне, и тете Вале, и особенно моей свекрови — время осознать прозвучавшее. Слова «долевое строительство» висели в воздухе непонятной, но ощутимо тяжелой грозовой тучей.
Он вновь надел очки, поправил листы перед собой и продолжил читать тем же размеренным, не допускающим возражений тоном.
— Петр Сергеевич поручил мне, как своему доверенному лицу, передать ключевую информацию его внучке, Алене Смирновой, в день оглашения завещания. Поэтому следующее — это не буквальный текст документа, а его суть, которую он мне изложил.
Он отложил листы и посмотрел прямо на меня. Его взгляд был каким-то отеческим, что ли. Как будто он передавал послание не от клиента, а от старого друга.
— Петр Сергеевич приобрел право на этот земельный участок, два гектара, очень давно, еще в конце восьмидесятых годов, как член садоводческого товарищества «Восход». Долгое время это действительно была просто дачная земля. Но около десяти лет назад, в связи с активным развитием территории Новой Москвы и Одинцовского района, на эту землю обратил внимание крупный застройщик.
За моей спиной я услышала, как перехватило дыхание. Это был не звук, а скорее чувство — резкое движение воздуха.
— Петр Сергеевич, будучи человеком грамотным и дальновидным, — продолжал нотариус, — не стал спешить с продажей. Он вступил в переговоры. И, как один из крупнейших собственников в том массиве, а также как бывший инженер, чье мнение уважали, он сумел заключить не просто договор купли-продажи земли, а особое соглашение. Согласно ему, он передавал застройщику большую часть участка под коттеджный поселок «Зеленые Холмы», который вы, возможно, видели в рекламе.
Я кивнула, онемев. Видела. Элитные таунхаусы за высоким забором, щитки вдоль Новорижского шоссе. У меня мелькнула мысль: «Дедушка там... работал сторожем?» Но нотариус уже развеял эту глупую догадку.
— В обмен на землю, по условиям так называемого «договора о развитии территории», Петр Сергеевич получил не деньги.
Он получил права. Во-первых, на бесплатное оформление оставшегося у него в собственности участка размером в двадцать соток под индивидуальное жилищное строительство в границах этого же поселка. Земля уже переведена, все документы в порядке.
Я машинально кивала, цифры и термины кружились в голове. Двадцать соток. ИЖС. В элитном поселке.
— И, во-вторых, — голос Аркадия Леонидовича стал еще четче, — как компенсацию за остальную площадь, он получил по предварительному договору право на две квартиры в строящемся жилом комплексе бизнес-класса в ближайшей городской черте. Квартиры оформлены в собственность по договору долевого участия. Строительство завершено, дом сдан. Остается лишь оформить право собственности на конкретные объекты на наследников.
Теперь тишина взорвалась. Тетя Валя вскочила с места, ее стул с грохотом отъехал назад.
— Две квартиры?! — проскрежетала она. — Он две квартиры на себя оформил и мне ничего не сказал? Это как?! Они мои! Я сестра его дочери!
— Валентина Петровна, прошу вас сесть, — холодно сказал нотариус. — Вы являетесь наследником по завещанию, но ваша доля определена. В завещании четко указано: двадцатисоточный участок под ИЖС переходит в совместную собственность Алены Смирновой и Валентины Зайцевой в равных долях. А права на квартиры по ДДУ завещаны исключительно Алене Смирновой, как внучке. Воля наследодателя выражена недвусмысленно.
Тетя Валя что-то еще бубнила, но ее голос потерялся в оглушительном гуле у меня в ушах. Я смотрела на нотариуса, не в силах осознать. Участок. Квартиры. Не одна. Две.
И тут раздался голос. Тот самый, который неделю назад подсчитывал стоимость гектара. Только теперь в нем не было ни удовлетворения, ни снобизма. В нем была какая-то хриплая, застывшая на полдороге нота. Голос человека, у которого земля уходит из-под ног.
— Аркадий Леонидович... — проговорила Тамара Ивановна. Она говорила негромко, словно боялась спугнуть ответ. — Вы сказали... квартиры бизнес-класса. В сданном доме. В Одинцовском районе. Это... какая сумма?
Она не спрашивала «сколько комнат». Она спрашивала «какая сумма». Ее практичный ум, отринув шок, уже переключился на привычные категории. На цифры.
Нотариус медленно перевел взгляд на нее. В его взгляде не было ни удовольствия, ни осуждения. Только профессиональная отстраненность.
— По текущей рыночной стоимости, с учетом локации, завершенности строительства и класса объекта, — произнес он мерно, — каждый из таких объектов оценивается в сумму, сопоставимую со стоимостью трехкомнатной квартиры в хорошем районе Москвы. Приблизительно.
Он не назвал цифру. Но он и не нужно было. Приблизительно. Три квартиры в Москве. Две таких «трешки». Мощь этой неозвученной цифры ударила по кабинету, как ударная волна.
Я увидела, как лицо Тамары Ивановны изменилось. Сначала оно побелело, потом по скулам медленно поползли нездоровые красные пятна. Ее губы, всегда поджатые в уверенную складку, слегка приоткрылись. Она смотрела не на меня, не на нотариуса. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, будто зачитывая невидимый отчет, в котором все ее расчеты, все ее планы на мою жизнь, на «их» квартиру, на мое ничтожество — разлетались в прах.
Максим сидел, вжавшись в спинку стула, с лицом человека, который только что увидел, как знакомый дом внезапно оказался иллюзией. Он смотрел на меня, но, кажется, не видел.
А я сидела и чувствовала, как каменею. Не от радости. Нет. От осознания невероятной, тихой заботы деда, который, оказывается, думал обо мне все эти годы. Который не оставил мне сервиз. Он оставил мне будущее. Независимое, обеспеченное, настоящее. И он сделал это так, чтобы это услышали именно здесь и именно сейчас. В этой комнате, где всего две недели назад решали, могу ли я просто «прописаться» в квартире своего мужа.
Секунды, последовавшие за словами нотариуса, растянулись в вечность. Воздух в кабинете, казалось, выкачали мощным насосом, и дышать стало тяжело. Я смотрела на руки, лежащие на коленях, и видела, что пальцы слегка дрожат. Но внутри не было ликования. Был холод. Чистый, ясный, почти ледяной холод осознания.
Первой очнулась тетя Валя. Ее лицо, искаженное жадным разочарованием, побагровело.
— Это беззаконие! — выкрикнула она, тыча пальцем в мою сторону. — Он не в своем уме был! Две квартиры одной, а родной сестре дочери — клочок земли! Я оспорю! Я найду адвоката! Это моральное давление!
— Валентина Петровна, — голос нотариуса прозвучал, как удар хлыста по воде, резко и отрезвляюще. — Завещание составлено в полной дееспособности, заверено мной, нарушений порядка нет. Вы имеете право на обязательную долю, как нетрудоспособная родственница, но она будет выделена из общей наследственной массы, и это уже вопрос расчетов. Кричать здесь бесполезно. Все решения наследодателя законны.
Она что-то еще пробормотала, но уже тише, сбивчиво, поглядывая на меня злым, исподлобным взглядом. Ее мечты о легких деньгах рассыпались, оставив лишь двадцать соток совместной земли со мной — факт, который, я знала, будет ее бесконечно раздражать.
Но мое внимание было приковано не к ней. Оно было обращено туда, за мою спину. Туда, где сидели двое людей, которые еще утром считали себя вершителями моей судьбы.
Я медленно обернулась.
Максим сидел, откинувшись на спинку стула, будто его ударили в солнечное сплетение. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, в которых плескалась каша из эмоций: недоверие, шок, растерянность и какая-то детская обида. Будто я его обманула. Он шевельнул губами, но не произнес ни звука. Его мир — мир, где мама всегда права, где «практично» — главная добродетель, где я была вечной просительницей — этот мир только что дал глубокую трещину. И он не знал, как с этим быть.
А затем мой взгляд встретился со взглядом Тамары Ивановны.
Она не двигалась. Сидела идеально прямо, как и всегда, но в этой позе была какая-то окаменелость. Ее руки, обычно такие живые, жестикулирующие, лежали на сумочке мертвым грузом. Лицо, еще минуту назад покрытое красными пятнами, стало землисто-серым. Но самое страшное — это были ее глаза. Они были устремлены на меня, но, кажется, не видели. В них не было ни злобы, ни ненависти, ни даже привычного высокомерия. В них было абсолютное, всепоглощающее недоумение. Как будто она смотрела на непонятный, сложный прибор, инструкцию к которому только что унесло ветром.
Она пыталась переварить. Сопоставить. Привыкший все раскладывать по полочкам ум отказывался работать. «Бесприданница». «Картинки рисуешь». «Мизерный вклад». И — «две квартиры бизнес-класса». «Стоимость, сопоставимая с тремя квартирами в Москве». Эти два ряда понятий не стыковались. Они не могли существовать в одной реальности. В ее реальности.
Аркадий Леонидович разложил передо мной и теткой копии протокола оглашения завещания и документы для следующего этапа — вступления в наследство.
— Вам нужно будет в шестимесячный срок обратиться к нам для оформления свидетельств, — его голос вернул меня в реальность. — И, соответственно, заняться переоформлением договоров ДДУ на ваше имя и выделением долей в земельном участке.
Я кивнула, взяла свой экземпляр. Бумаги были теплыми от принтера и невероятно тяжелыми по смыслу.
Потом я встала. Стул тихо отъехал. Звук заставил Максима вздрогнуть, а взгляд Тамары Ивановны наконец-то сфокусировался. Он уткнулся мне прямо в лицо.
Я собрала папку с документами, поправила ремень сумки на плече. Все движения были медленными, осознанными. Я обошла стул и остановилась прямо перед свекровью. Она не отвела глаз.
Тогда я наклонилась к ней совсем чуть-чуть. Не для того, чтобы сказать что-то на ухо. А чтобы убедиться, что каждое слово будет услышано в этой гробовой тишине. Я говорила тихо, спокойно, без тени злорадства. Просто констатируя факт.
— Вы спрашивали про мое приданое, Тамара Ивановна. Не сервиз, нет. Дед успел подготовить.
Я выпрямилась. Видела, как дрогнула ее нижняя губа. Как в глазах промелькнула попытка что-то сказать, найти привычную колкость, отбиться. Но слова не пришли. Они застряли там, внутри, в хаосе рухнувших расчетов. Она просто беззвучно выдохнула.
Я повернулась и пошла к выходу. Прошла мимо бледного, замершего Максима. Не остановилась.
В дверях я обернулась еще раз — не на них, а на нотариуса. Я встретила его взгляд и чуть кивнула. Спасибо. Он почти незаметно склонил голову в ответ.
Я вышла в приемную, затем на улицу. Плотно прикрыла за собой дверь, отсекая тот мир.
Солнце светило ярко. Я сделала несколько шагов по серому асфальту, потом остановилась, подняла лицо к небу и глубоко вдохнула. Воздух был холодным, свежим и вкусным. В груди что-то щелкнуло, как будто сломался внутренний замок, сдерживавший меня годами.
Я не знала, что будет дальше. С тетей Валей предстояла долгая и неприятная волокита. С Максимом… даже думать об этом было сложно. Впереди были юристы, документы, решения.
Но впервые за долгое-долгое время все эти проблемы были моими. Только моими. И решать их я буду сама. Не оправдываясь, не выслушивая унизительных советов, не прося разрешения просто «прописаться» в своей же жизни.
Я достала телефон. Палец повис над иконкой звонка Максиму. Потом я убрала телефон обратно в карман. Нет. Не сейчас. Пусть он сам решит, что ему делать с этой новой реальностью. А у меня теперь были свои дела. Очень важные. Я тронулась с места, и шаг мой был твердым, уверенным, без оглядки.