Безымянному гостю, ищущему смысл в скрипе полок и сгустках чернил, — прими эту запись как ключ, оставленный на видном месте. Путь — на Север.
Комната. Комната, в которой стол — это остров, а стул — его единственная скала. На столе — чернильница, как колодец, из которого черпаешь ведро за ведром, а вода всегда черна. Бумага ждет, бела и безразлична, как снег на дворе, который еще не выпал, но обязательно выпадет. Свечи — их воск — это плоть времени, оплывающая на книжные переплеты. А книги… книги — это могилы, где похоронены голоса. Или колокольни, с которых они звонят. Читаешь — и слышишь эхо. И от этого эха в комнате становится тесно. Часы на стене — их маятник отсекает секунды, как дровосек поленья. Топор опускается ровно. Это — единственная справедливость здесь.
Кофе. Чашка, от которой идет пар, как от дыхания в мороз. Он горчит. Он должен горчить. Он — жидкость, напоминающая о земле, о южных склонах, о солнце, которого здесь не видели с сентября. Пьешь его, и пальцы сами ищут перо. Перо — это ключ. Но от какой двери? Иногда кажется, что от двери в стене, которой нет.
А за окном — город. Камень, взращенный на болоте, фасады, как застывшие волны. Он давит. Его перспективы — обман, они ведут лишь к другой перспективе, еще более безжалостной в своей прямой линии. И вот, чтобы не сломаться об эту линию, садишься в поезд. Не бежишь — именно садишься, как в лодку. Отплываешь от гранитного берега.
Поезд ползет во тьму. Ползет осторожно, будто чувствует под колесами не балки, а хрустальный наст, готовый треснуть. За окном мелькают огни — не города, нет, одинокие, желтые, усталые. Они возникают и тонут, как последние мысли перед сном. Соседи в купе спят, их дыхание — шум прибоя в раковине. А ты не спишь. Ты — смотрение в стекло. В свое отражение, наложенное на мелькающую тьму. Получается лицо, составленное из тьмы и отблесков.
И где-то там, впереди, воет голос стали. Не поезда — именно стали. Долгий, тоскливый звук, что разрезает ночь, как нож разрезает полотно. Он не зовет. Он констатирует: пустота, пустота, пустота. И ты соглашаешься с ним. И в этом согласии — странное облегчение.
Потом — размывание черного. Не свет, а его призрак. Серое молоко заливает небо. День будет не светлым, а просветленным, как лицо умирающего. Пасмурный. Это слово звучит как «память» и «муть». В нем вся суть.
И вот оно — ощущение. Оно приходит не мыслью, а как вкус на языке. Будто то, что ты ищешь — не здесь. Оно — там, в этой сырой дали, за лесом, похожим на щетину на хребте земли. Будто счастье, если оно есть, вызревает в чужих краях, как кислая и редкая ягода на северной стороне. Ты едешь не за ним. Ты едешь, потому что веришь в сам факт его существования где-то еще. Это — вера в иную географию. Географию души.
И ты шепчешь. Не молитву — шепот в такт стуку колес. Господи, дай не сойти с рельсов мысли. Дай не разбить эту хрупкую льдинку рассудка о край безысходности. Дай доехать. До тишины. До точки, где можно будет выйти и сказать: вот. Здесь. И завтра… да, завтра, если доеду, если не рассыплюсь в дорожной пыли, как последний слог ненаписанного стиха, — зайду под низкие срубы, в зыбкий свет лампад. Не за благодатью. За простым правом стоять. Молчать. И слушать, как тишина внутри настраивается на тишину вечную.
А поезд ползет. Все дальше. Все севернее. Увозя от комнаты, от стола, от острова — в открытое, ледяное, бескрайнее море земли и неба, где, кажется, и можно найти ту самую ягоду, горькую и спасительную, ради которой и стоит жить. И писать. И ехать.
