— Слушай, а ты правда веришь, что в этом доме призраки живут? — Тамара прислонилась к стене лифта, покачивая пакетом с чипсами.
Я фыркнула, нажимая кнопку девятого этажа:
— Единственное привидение здесь — это бабка Клавдия с третьего, которая слушает радио в три ночи.
Мы познакомились месяц назад — типичная история: лифт застрял между этажами, двадцать минут нервного ожидания и внезапное открытие, что соседка сверху не просто очередная незнакомка, а человек с похожим чувством юмора и любовью к сериалам про маньяков. После этого случая встречи на лестничной площадке превращались в получасовые разговоры, а один раз мы проболтали до четырёх утра, сидя на подоконнике между этажами и обсуждая, почему в детективах всегда виноват садовник.
— Значит, сегодня смотрим финал? — я достала ключи, когда двери лифта наконец разъехались.
— Приходи часам к восьми, закупилась всем необходимым для просмотра: попкорн, шоколад и терпение к очередному тупому финалу.
Она рассмеялась. А я направилась к себе, размышляя, стоит ли упомянуть маме о новой подружке. Последний раз, когда я приводила кого-то домой, мама закатила допрос с пристрастием — откуда человек, кто его родители, чем занимается, нет ли среди предков уголовников или алкоголиков. После того случая я перестала знакомить её со своим окружением.
Но с Тамарой было как-то по-другому. Легко. Естественно. Словно мы знали друг друга сто лет, а не четыре недели.
В пятницу я всё-таки решилась. Мама как раз возилась на кухне с пирогами.
— Мам, я тут познакомилась с соседкой, — начала я, наливая себе чай. — Думаю пригласить её как-нибудь в гости.
Мама обернулась, вытирая руки о фартук:
— Ну и что за человек?
— Нормальный, — я пожала плечами. — Весёлая, умная. Мы с ней классно общаемся.
— Как её зовут?
— Тамара. Тамара Рудаковская.
Мама замерла. Нож для теста выпал из её рук и со звоном ударился об пол. Лицо стало белым, как мука на её фартуке.
— Что ты сказала? — голос прозвучал странно, глухо.
— Тамара Рудаковская, — повторила я медленно, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. — Мам, что случилось?
Она опустилась на стул, закрыла лицо ладонями. Несколько секунд молчания показались вечностью.
— Не надо с ней общаться, — выдохнула мама, не поднимая головы. — Пожалуйста, Ксюша.
— Почему? Что не так?
— Просто не надо. Прошу тебя.
Я села напротив, заглядывая ей в глаза:
— Мам, если ты не объяснишь, я всё равно буду с ней дружить. А вот если скажешь причину...
Мама провела рукой по лицу, словно стирая невидимую пыль времени.
— Её отец... Павлик Рудаковский был напарником твоего папы. Они вместе работали в такси, делили смены, сдавали выручку пополам. А потом... — голос сорвался. — Потом произошло это чёртово ограбление.
Я знала эту историю. Папа сидел восемь лет за вооружённое ограбление — напал на ювелирный магазин, украл золота на двести тысяч. Я была маленькой, когда это случилось, помнила только мамины слёзы и бесконечные поездки на свидания.
— Причём тут Рудаковский?
— Он был свидетелем на суде. Дал показания против твоего отца. Сказал, что папа планировал ограбление, что хвастался, как легко провернуть дело. Из-за его слов срок вышел максимальный.
Я молчала, переваривая информацию.
— А где сейчас этот Рудаковский?
— Не знаю. Пропал после суда. Ходили слухи, что уехал, что побоялся мести. Или просто совесть замучила — если у него вообще была совесть.
Вечером я сидела на кухне, уставившись в окно. На телефоне висело три непрочитанных сообщения от Тамары с мемами и предложением встретиться. Обычно я отвечала моментально, но сейчас не знала, что писать.
Отец её отца засадил моего отца. Звучало как плохая шутка. Или как сюжет для того самого сериала про маньяков, который мы смотрели.
Но Тамара-то здесь при чём? Она вообще не была знакома со своим отцом — рассказывала как-то, что родители развелись, когда ей было три года, и больше она его не видела. Мама её воспитывала одна, фамилию оставила отцовскую, потому что не хотела связываться с документами.
Получается, она даже не в курсе всей этой истории.
Я написала ей — коротко, нейтрально: "Извини, сегодня не смогу, дела". И выключила телефон.
Следующие две недели я избегала встреч. Услышав шаги на лестнице, прислушивалась — её ли это походка. Один раз она окликнула меня в подъезде, но я сделала вид, что не слышу, и нырнула в свою дверь.
Мама облегчённо вздохнула:
— Молодец. Правильно делаешь.
Но мне было плохо. Я потеряла подругу из-за чужих грехов. Из-за какой-то истории двадцатилетней давности, к которой ни я, ни Тамара не имели отношения.
А потом она постучала в дверь.
Я открыла — и увидела её стоящей на пороге с красными от слёз глазами.
— Что я сделала не так? — спросила она просто.
— Ничего, — я отвела взгляд. — Просто... так получилось.
— Ксюша, мы же нормально общались, — Тамара шагнула ближе. — Если я что-то не то сказала или обидела...
— Ты ничего не сделала, — перебила я. — Честно. Просто нам не стоит дружить.
— Почему?
— Потому что...
И тут из кухни вышла мама. Увидела Тамару — и снова побледнела, как в тот раз.
— Здравствуйте, — Тамара слегка кивнула.
Мама молча развернулась и ушла к себе в комнату. Хлопнула дверь.
Повисла тишина.
— Твоя мама меня боится? — тихо спросила Тамара.
— Не тебя, — я вздохнула. — Твою фамилию.
Мы сидели на ступеньках между этажами — на нашем обычном месте для разговоров. Я рассказала всё: про отца, про суд, про Павлика Рудаковского и его показания. Тамара слушала, не перебивая, и лицо её становилось всё более растерянным.
— Я не знала, — выдохнула она наконец. — Господи, я вообще про отца ничего не знаю. Мама не любила о нём говорить, а я не спрашивала.
— Понимаю.
— Нет, ты не понимаешь, — Тамара повернулась ко мне. — Я всю жизнь думала, что он просто ушёл, бросил нас. Мама так и говорила: мол, папаша твой оказался безответственным типом, и хорошо, что его нет в нашей жизни.
Она замолчала, потом добавила тише:
— А теперь выходит, что он ещё и стукач.
Слово прозвучало резко, режуще.
— Может, он правду говорил, — предположила я. — Может, мой отец действительно планировал ограбление.
— А может, и нет, — парировала Тамара. — Слушай, а давай разберёмся?
— Как?
— Ну, найдём материалы дела, поговорим с людьми, которые тогда участвовали. Я хочу знать правду — кем был мой отец на самом деле.
Я посмотрела на неё — такую решительную, готовую копаться в прошлом ради истины. И поняла, что тоже хочу знать. Хочу выяснить, был ли мой отец виноват или его подставили. И если подставили — то кто и зачем.
— Хорошо, — кивнула я. — Давай разбираться.
Мама была категорически против:
— Зачем ворошить прошлое? Ксения, твой отец отсидел, отмучился, вышел. Живёт теперь где-то на севере, изредка звонит. Какая разница, что там было?
— Разница есть, — упрямо ответила я. — Если его невиновно осудили...
— А если виновно? — резко спросила мама. — Что изменится?
Я не нашлась, что ответить.
Мы с Тамарой начали с адвоката, который защищал моего отца. Нашли его через интернет — он всё ещё практиковал, правда, переквалифицировался в семейные споры.
Встретились в его офисе — небольшом помещении с выцветшими обоями и запахом старых бумаг. Адвокат оказался дряхлым стариком с трясущимися руками и мутным взглядом.
— Дело Никонова? — переспросил он, листая какую-то записную книжку. — Ограбление ювелирного... Да-да, помню. Грязная история.
— В каком смысле? — Тамара наклонилась вперёд.
— Показания свидетеля были противоречивыми, — старик поскрёб подбородок. — Сначала Рудаковский говорил одно, потом на суде выдал совсем другое. Я пытался добиться повторного допроса, но прокурор заблокировал.
— А где можно найти протоколы?
— В архиве суда, — адвокат пожал плечами. — Но вам их не дадут — вы не участники процесса.
Мы нашли способ. Тамара умудрилась уговорить знакомую-юристку запросить копии дела для учебных целей. Получили пачку документов через две недели — и погрузились в чтение.
Первый допрос Павлика Рудаковского: "Никонов не говорил мне о планах ограбления. Мы просто работали вместе, дружили семьями".
Второй допрос, через месяц: "Вспомнил, что Никонов как-то упоминал про ювелирный магазин, говорил, что там плохая охрана".
Третий допрос, уже на суде: "Да, Никонов планировал ограбление, рассказывал подробности, просил меня помочь, но я отказался".
— Видишь? — Тамара ткнула пальцем в протокол. — Показания менялись. Почему?
— Может, память постепенно возвращалась?
— Или его заставили изменить показания.
Мы нашли следователя по делу. Он согласился встретиться неохотно — пришлось врать, что пишем студенческую работу по криминалистике.
Встреча прошла в кафе рядом с его домом. Следователь — уже пенсионер, полный мужик с проседью и усталым лицом — говорил осторожно, взвешивая каждое слово:
— Дело было чистое. Никонов признался. Рудаковский подтвердил его слова.
— Но почему показания Рудаковского менялись? — спросила я.
Следователь отпил кофе, помолчал:
— Бывает. Стресс, память подводит. Мы работали по фактам.
— А где сейчас Рудаковский?
Лицо следователя стало жёстким:
— Не знаю. И вам советую не искать.
Он встал и ушёл, не попрощавшись.
— Странно, — пробормотала Тамара. — Почему он так разозлился?
— Потому что мы нащупали что-то важное.
Мы копали дальше. Нашли свидетелей — соседей, коллег по работе, людей, которые знали обоих. И постепенно картина начала складываться.
Оказалось, за месяц до ограбления мой отец одолжил Рудаковскому крупную сумму — тридцать тысяч. По тем временам деньги приличные. Рудаковский обещал вернуть через две недели, но не вернул. Начал избегать, не брал трубку.
А потом произошло ограбление.
Отец был задержан через три дня — нашли дома часть украденного золота. Он утверждал, что не брал, что кто-то подбросил, но ему не поверили.
— Что если, — медленно начала Тамара, — это мой отец совершил ограбление?
Я посмотрела на неё — бледную, с горящими глазами.
— А твоему отцу подбросил улики, чтобы уйти от ответственности? — закончила я её мысль.
— И потом дал показания, которые окончательно похоронили его.
— Чтобы закрыть тему и исчезнуть.
Мы пришли к маме Тамары. Та сначала не хотела разговаривать, но дочь настояла.
Встретились втроём на кухне в их квартире. Мама Тамары, худая женщина с нервными руками и потухшим взглядом, говорила, глядя в стол:
— Паша пропал через неделю после суда. Сказал, что уезжает на заработки, и больше не появился. Не звонил, не писал. Алименты не платил. Я сначала искала, потом плюнула.
— А деньги у него были? — спросила Тамара.
Мама вздрогнула:
— Откуда ты знаешь?
— Были?
— Да, — тихо призналась она. — Перед отъездом он вдруг привёз деньги. Много. Сказал, что заработал. Я тогда не поверила, но взяла — мне было нечем тебя кормить. На эти деньги мы и жили первые годы.
Мы сидели на нашей лестничной площадке — на старом месте. Молчали. Переваривали.
— Значит, мой отец украл, — глухо сказала Тамара. — Подставил твоего. И свалил.
— Получается так.
— Господи, Ксюш, мне так стыдно...
— За что? — я посмотрела на неё. — Ты здесь при чём?
— Я его дочь.
— И что? Ты выбирала, кем родиться?
Она замолчала, вытирая слёзы.
— Слушай, — сказала я. — Можно попытаться восстановить справедливость. Пересмотреть дело, снять обвинение с отца...
— А толку? — Тамара горько усмехнулась. — Он уже отсидел. Жизнь прожита. Моего отца не найти — наверняка уже и умер где-то.
— Но правда...
— Правда не изменит прошлое, — перебила она. — Только добавит боли. Твоей маме, моей маме. Нам с тобой.
Я понимала, что она права.
Мы так и не стали поднимать дело. Просто оставили всё как есть. Иногда правда не лечит — она калечит.
Но наша дружба как-то сошла на нет. Мы продолжали здороваться в лифте, иногда перекидывались парой фраз. Но близости больше не было. Прошлое встало между нами — невидимой, но прочной стеной.
Однажды я встретила Тамару на лестнице. Она несла коробки — съезжала.
— Нашла квартиру в другом районе, — объяснила она. — Думаю, так будет лучше.
— Наверное, — согласилась я.
Мы обнялись — коротко, формально. И я поняла, что теряю подругу окончательно.
— Прости, — тихо сказала Тамара.
— Тебе не за что извиняться.
— Знаю. Но всё равно прости.
Она ушла. А я осталась стоять на площадке, глядя на закрытую дверь лифта.
Иногда история одного человека разрушает судьбы других. Даже тех, кто не виноват. Мой отец отсидел за чужое преступление. Тамара потеряла иллюзии об отце и подругу. Я потеряла веру в справедливость.
И самое страшное — мы не смогли ничего исправить. Только узнали правду. Которая оказалась горькой, бессмысленной и разрушительной.
Спустя полгода мне позвонила мама:
— Ксюша, тут странное письмо пришло. На имя твоего отца.
— Что за письмо?
— От какого-то нотариуса. Пишут, что умер Павлик Рудаковский, и оставил завещание.
Сердце ёкнуло.
— Что в завещании?
— Он просит передать твоему отцу деньги. И письмо.
Правда всё-таки всплыла. Но уже после смерти виновного. Когда исправить ничего нельзя.
Отец так и не забрал деньги. Сказал, что ему не нужно.