В нашей семье это называлось «Ужин для Молчаливых». Сколько я себя помню, на Рождество бабушка накрывала стол не на нас четверых, а на пятерых. Красивая тарелка с золотой каемкой, серебряная вилка, рюмка водки, накрытая хлебом. И строго-настрого запрещалось садиться на этот стул или, упаси бог, брать что-то с этой тарелки.
— Это для тех, кто ушел, но в Праздник возвращается погреться, — говорила она, крестя углы. — Род надо чтить, иначе он обидится.
Когда бабушки не стало, дом достался мне. Я человек современный, прагматичный. Жену привез, друзей позвали. Рождество решили отметить весело, с музыкой.
Накрываем на стол. Жена, Аня, по привычке (бабушка и её приучила) достает пятую тарелку.
— Убери, — говорю я. — Зачем место занимать? Нас и так много, тесно. Хватит этих суеверий. Бабули нет, никто нас не осудит.
Аня замялась:
— Может, оставим? Традиция все-таки. Неуютно как-то.
— Ань, не начинай. Лучше салат туда поставь.
Сели. Выпили, закусили. Музыка играет, смех. Я и забыл про ту тарелку.
За окном метель разыгралась не на шутку. Ветер в ставни бьет, провода гудят. И вдруг, сквозь шум веселья, я почувствовал... сквозняк.
Холодный, тягучий поток воздуха по ногам. Хотя окна пластиковые, герметичные.
Посмотрел на кота. Наш рыжий Барсик, который обычно клянчит колбасу, забился под диван и шипит, глядя в пустой угол.
И тут — звонок в дверь.
Не домофон, а именно звонок в квартиру.
Время — полночь. Мы никого не ждали.
— Кто там? — крикнул я, идя в прихожую.
Тишина.
Я посмотрел в глазок.
На лестничной площадке было темно (лампочка перегорела?), но я различил силуэт. Стоит человек. В старом пальто, в шапке-ушанке, опущенной на глаза. Стоит неподвижно.
— Вам кого? — спросил я через дверь.
— **К столу...** — голос был глухой, словно через вату. И до боли знакомый. Так говорил мой дед. Который умер пятнадцать лет назад.
У меня мороз по коже пробежал. "Шутники", — думаю.
— Ошиблись! — рявкнул я.
— **Ты звал... Стол накрыт... Я вижу...**
И он начал царапать дверь. Медленно, ногтями. *Скр-р-р... Скр-р-р...*
Я вернулся в комнату, бледный. Музыку выключил.
— Кто там? — спрашивает жена.
А я смотрю на стол.
На то место, где должна была стоять "тарелка для мертвых", и где я поставил салатницу.
Салатница была перевернута. Оливье размазано по скатерти.
А рядом, на белой ткани, проступали мокрые, грязные следы. Следы пальцев.
Кто-то невидимый стоял у стола и ел. Прямо руками. Жадно.
Мы слышали чавканье. Громкое, отвратительное чавканье прямо посреди тишины.
— **Мало...** — прошелестело в воздухе, прямо над ухом жены. — **Где водка? Почему хлеб сухой?**
Аня закричала.
Звонок в дверь зазвенел снова. Но теперь он не прекращался. Звонили длинно, настойчиво. И дверь начала сотрясаться от ударов. Били не руками. Били чем-то тяжелым, может быть, могильной плитой или мерзлым плечом.
Штукатурка с косяков посыпалась.
— Открой! — ревел голос за дверью, переходя в нечеловеческий визг. — **Ты позвал — ты и корми! Не пустишь — сами возьмем!**
Я вспомнил, что говорила бабушка: "Если обидится Род, он заберет живого, чтобы место за столом не пустовало".
Я кинулся на кухню. Дрожащими руками достал ту самую тарелку с золотой каймой. Налил водки в стакан, до краев. Отрезал ломоть хлеба.
Поставил на стол, расталкивая гостей.
— Кушайте! — заорал я в пустоту. — Простите! Примите! Вот вам, всё берите!
Чавканье стихло.
Удары в дверь прекратились мгновенно.
В комнате повисла тишина, только лампа мигала.
Мы сидели, не шевелясь, до рассвета.
Водка в стакане на "мертвой тарелке" испарялась на глазах. Уровень жидкости падал, пока стакан не стал сухим. А хлеб... хлеб за минуту покрылся черной плесенью и рассыпался в прах.
Утром я вышел на лестничную площадку.
Дверь снаружи была измочалена. Обивка висела клочьями, металл был погнут. И весь пол перед порогом был усыпан землей. Жирной, черной кладбищенской землей, смешанной с еловыми иголками.
Теперь на каждый праздник я ставлю на стол не одну тарелку, а три. И еды кладу больше, чем себе. Потому что я знаю: они приходят. И они всегда голодны.