Питерские коммуналки — это отдельный мир. Лабиринты коридоров, запах пыли, кошачьей мочи и вечности. Я сняла комнату на Петроградке за смешные деньги. Высоченные потолки, лепнина, паркет, который помнит шаги революционных матросов. Хозяйка, странная старуха Изольда Марковна, сразу предупредила:
— В кладовку в конце коридора не ходи. Там хлам хозяйский. И зеркало там стоит, ростовое. Не трогай его. Оно *сытое*.
Я тогда только посмеялась. «Сытое зеркало» — надо же такое придумать.
Но любопытство — черта скверная. Особенно в Святки. Мы с подругами, начитавшись всякой эзотерики про «тонкие миры» и «коридоры судьбы», решили устроить гадание. 6 января, полночь, свечи. Классика. Только вот маленького зеркальца нам показалось мало.
— А давай то, из кладовки, достанем? — предложила Ленка. — Оно же старинное, там энергетика мощная!
Мы прокрались в кладовку, пока бабка спала. Зеркало и правда было величественным. Тяжелая рама из черного дерева, резьба в виде сплетенных змей. Поверхность была занавешена плотной, пыльной бархатной шторой.
Мы вытащили его в мою комнату.
— Тяжелое, зараза, — пыхтела Ленка. — Будто свинцом налито.
Сорвали штору.
Стекло было странным. Амальгама (покрытие сзади) потемнела, пошла пятнами, словно трупными. Отражение в нем казалось чуть темнее, чем в реальности, будто свет вяз в глубине стекла.
Сели гадать. Свечи поставили. Ленка первая, потом Катя. Посмеялись: ничего не увидели, кроме своих испуганных физиономий.
— Ну, ты последняя, — сказали они мне. — Давай, и мы спать.
Я осталась одна перед зеркалом. В комнате тишина, только воск капает.
Смотрю в темную глубину. Шепчу: «Суженый-ряженый...».
Минуту смотрю, пять. Глаза устали, слезиться начали.
И тут я заметила.
Мое отражение... оно моргнуло.
Я — нет. Я смотрела во все глаза. А девушка в зеркале на долю секунды опустила веки.
Меня холодом обдало. Думаю: показалось. Нервы.
Я подняла руку, чтобы поправить волосы.
Отражение подняло руку. Но... с задержкой. Едва уловимой, как плохой пинг в онлайн-игре. Я уже опустила руку на колени, а «зазеркальная я» только заканчивала движение.
И выражение лица. У меня оно было напряженным, испуганным.
А отражение смотрело на меня с ледяным спокойствием. В её глазах (моих глазах!) не было страха. Там был холодный расчет и... голод.
Вдруг она улыбнулась.
Я сидела с плотно сжатыми губами, чувствуя, как дрожит подбородок. А девушка в зеркале растянула губы в широкой, неестественной улыбке, обнажив зубы.
Зубы у неё были острые. Мелкие, как у щуки.
— **Открыла...** — шевельнулись её губы. Голоса я не слышала ушами, он возник прямо в мозге, как чужая мысль. — **Давно никто не открывал.**
Она подалась вперед. Стекло зеркала пошло рябью, как вода, в которую бросили камень.
Из зеркальной глади начали выходить руки. Мои руки, только бледные, синюшные, с длинными, неестественно выгнутыми пальцами. Они ухватились за края рамы изнутри.
— **Меняемся?** — спросила она. — **Здесь холодно. Я хочу в тепло.**
Я попыталась вскочить, опрокинуть зеркало, но тело не слушалось. Я словно приросла к стулу. Это называется «оморочка» — когда сущность захватывает волю жертвы через взгляд.
Она вылезала. Сначала плечи, потом грудь. От неё пахло сырой штукатуркой и формалином.
— **Ты устала...** — шептала она, и её лицо приближалось к моему. — **Отдохни там. Там тихо.**
В этот момент дверь в комнату с грохотом распахнулась.
На пороге стояла Изольда Марковна. В ночной сорочке, с распущенными седыми волосами, она выглядела как ведьма из сказок. В руках она держала старый, ржавый серп.
— Ах вы, сучки драные! — заорала она не своим голосом. — Отворили?!
Бабка подскочила к зеркалу и с размаху ударила серпом по стеклу.
Звон был такой, что, казалось, лопнули перепонки.
Сущность, которая уже наполовину вылезла, издала визг — звук рвущегося металла. Стекло брызнуло во все стороны. Черная паутина трещин покрыла лицо моего двойника.
— **Не пуска-а-а-ешь! Старая карга!** — выло отражение, распадаясь на куски.
Зеркало осыпалось на пол грудой черных осколков.
Я сидела ни жива ни мертва.
Бабка Изольда тяжело дышала, опираясь на серп.
— Дуры, — прохрипела она. — Это же «Зеркало Перехода». Его еще до революции купец один заговорил, жену мертвую вернуть хотел. В итоге сам туда ушел, а оттуда... *это* вышло. Я его пятьдесят лет сторожила.
Мы съехали на следующее утро.
Но знаете, что самое страшное?
Когда я собирала вещи, я случайно порезалась осколком того зеркала. Кровь капнула на пол.
И теперь...
Я живу в другой квартире. Но иногда, когда я чищу зубы по утрам и смотрю в зеркало над раковиной, я замечаю странности.
Я правша. Всегда была правшой.
Но мое отражение теперь держит зубную щетку в левой руке.
И иногда, когда я отворачиваюсь, я чувствую на своем затылке взгляд. Холодный, голодный взгляд.
И мне кажется, что в ту ночь бабка не успела. Или разбила не то.
Или я — это уже не я?