Этот день принёс много неожиданностей. После всех потрясений и открытий он казался каким-то нереальным, словно кадр из сказки. Эрик предложил провести день вместе, с пользой, и я с радостью согласилась. Оставаться в одиночестве мне сейчас было нельзя. Я еле держалась, чтобы не нагрянуть к Марте и не разнести её идеальную пекарню так же, как с её помощью разнесла свой дом.
Мы начали с кухни — с эпицентра катастрофы. Удивительно, но мы нашли гармонию. Пока я готовила тесто для оладьев, Эрик отмывал стены от копоти. Его руки ловко справлялись с загрязнениями, а я не могла оторвать от него глаз.
Оладьи получились пышными, золотистыми, с хрустящей корочкой. Я взбила яйца с молоком, добавила щепотку соли и корицы — той самой настоящей корицы, остатки которой я нашла в одном из шкафчиков. Бекон шкворчал на сковороде, наполняя воздух аппетитным ароматом. Кофе, сваренный в старой турке, источал божественный аромат.
Мы ели за столом, который чудом уцелел. Солнечные лучи разбежались по кухне, то и дело отбрасывая блики от стеклянной посуды и чайника. В доме было прохладно из-за разбитых окон, но это не расстраивало, а бодрило. Было ощущение будто у нас не завтрак за столом, а пикник в летней беседке. Хрустящие хлебцы, только что зажаренные на сковороде, таяли во рту. Каждый кусочек еды казался особенным, словно пропитанным надеждой и теплом. После завтрака началась настоящая суета. Сначала приехала бригада стекольщиков — молодые парни с весёлыми глазами и крепкими руками. За ними последовала служба клининга, а потом и строители. Я в панике посмотрела на Эрика:
— У меня нет таких денег… — прошептала я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
Он лишь улыбнулся и, притянув меня к себе, прошептал на ухо:
— Всё уже оплачено. В одиночку мы не справимся.
Весь день мы работали вместе с другими. Удивительно, но в доме не было той гнетущей атмосферы, которую я ожидала. Все шутили, помогали друг другу, и даже самые серьёзные строители улыбались, глядя на наши совместные усилия.
К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, я прошлась по комнатам. Дом сиял чистотой. От былого хаоса не осталось и следа. Чистые окна пропускали мягкий золотистый свет, пыль и грязь исчезли, словно их никогда и не было.
Я остановилась у окна, глядя на закат. В этот момент я чувствовала себя по-настоящему счастливой. Благодарность к Эрику переполняла моё сердце. Он не просто помог мне решить проблемы — он показал, что значит настоящая поддержка и забота.
Когда солнце спряталось за горизонтом мы вышли из дома и остановились под огромным вязом, напротив «Сахарной пряности».
Воздух был холодным и колким, он обжигал щеки и заставлял кутаться глубже в пальто. Каждая деталь в пекарне теперь казалась частью гигантского, лживого фасада. Мы дождались, когда Марта закроет пекарню и отправится в квартиру, расположенную на втором этаже здания, и только после этого перешли дорогу, направляясь к цели.
Эрик постучал в дверь твердо, без колебаний. Звук ударов о дерево прозвучал как выстрел в вечерней тишине. Его лицо было невозмутимым, с маской спокойствия, но в глазах отражалась сталь. Я стояла чуть позади, сжав кулаки в карманах пальто так, что ногти впивались в ладони. Я не была уверена, что смогу выдержать это, не разрыдавшись от горькой обиды или не набросившись на нее с кулаками, как последняя торговка с рынка. Но глубоко внутри, под слоем страха и боли, клокотало чувство праведного гнева, давая силы держать спину прямо.
Дверь открылась. На пороге стояла Марта в милом, пушистом домашнем халате розовых тапочках, на её лице сразу же возникла маска дружелюбия, такая натренированная, что её можно было бы выставлять в витрине. Увидев нас, она изобразила радостное изумление.
— Эрик! Диана! Какой сюрприз! Что случилось? — ее взгляд, быстрый, как у ящерицы, скользнул по нашим серьезным, неподвижным лицам, и в глубине ее зрачков мелькнула едва уловимая тень тревоги, спрятанная за мгновение.
— Можно на минутку, Марта? — голос Эрика был ровным, вежливым, но в нем не было и намека на дружескую беседу. Это был голос следователя, подошедшего кульминации допроса.
— Конечно, конечно, проходите! — она поспешно отступила, пропуская нас в небольшую, но стильную гостиную. Каждая деталь интерьера кричала о том, что хозяйка квартиры знает толк в моде. Воздух здесь был густым и сладким, пахло кремом, ванилью и чем-то затхлым, будто от постоянно закрытых окон. — Извините за беспорядок, я не ждала гостей.
Эрик не садился. Он стоял как скала посреди этого кукольного царства. Он вынул из кармана платок, держа его за уголок, словно ядовитую змею, и положил на стеклянный кофейный столик. Этот жест был финальным ходом, словно он клал на стол карту в покере, зная, что она бьет все.
— Это твое? — спросил он просто.
Марта посмотрела на платок. Ее идеальные, выщипанные в ниточку брови слегка поползли вверх в притворном недоумении:
— О, да, похоже на мой! Где вы его нашли? Я искала его везде! — ее голос звенел фальшивыми нотками, слишком высокими, чтобы быть правдой.
— В доме Дианы, — невозмутимо, без единой эмоции, ответил Эрик. — В щели между стеллажом и стеной. Интересное место для потери платочка.
На лице Марты застыла неподвижная, восковая улыбка. Но глаза ее заметались, бегая от Эрика ко мне и к платку, словно ища выход из внезапно захлопнувшейся ловушки:
— Ах, вот оно что! Наверное, я его обронила, когда заходила к Диане на той неделе… принести ей те пирожные, помнишь? Я же говорила, у меня вечный бардак!
— На той неделе ты не приносила мне пирожные, Марта, — тихо, но так четко, что каждое слово отпечатывалось в воздухе, сказала я. Мой голос дрожал от сдерживаемых слез и ярости, но я держала его. — А ещё от этого платочка пахнет точно так же как из баночек с ингредиентами, которые кто-то подменил. И от тебя в тот день пахло этим. Когда ты предупреждала меня об Эрике. Не подскажешь что за аромат такой?
Марта засмеялась, но смех получился нервным, визгливым, раздирающим уши:
— Диана, милая, о чем ты? Что за фантазии? Я же просто хотела помочь, как подруга! Чтобы тебе потом не было больно! А ты сейчас говоришь какие-то странные вещи…
— Перестань, Марта, — холодно оборвал ее Эрик. — Мы проверили ингредиенты Дианы. Они были подменены на неизвестно что. Кто-то вошел в ее дом и устроил этот саботаж. И этот платок — улика.
— Вы с ума сошли! — всплеснула она руками, театрально, но ее пальцы дрожали, а глаза выдавали дикую, животную панику. — Вы обвиняете меня в чем-то ужасном на основании какого-то потерянного платочка? Это смешно! Может, это ты, Диана, все перепутала в своей магии, как всегда, а теперь ищешь крайнего?
И тут во мне что-то сорвалось. Та плотина, что сдерживала годы накопившейся неуверенности, боль от предательства, страх, ощущение собственной неадекватности, — все это рухнуло, вылившись наружу не истерикой, а ядовитым, острым как бритва сарказмом. Мой щит, мое главное оружие, вернулся на место, но на этот раз он был отлит из закаленной стали.
— О, конечно, — я язвительно улыбнулась, подняв бровь с выражением, от которого она невольно отступила на шаг. — Это я во всем виновата. Я такая неумеха, что сама подменила свои травы на помойные отбросы, сама устроила взрыв и навела на себя порчу, а потом пошла и специально оставила твой дурацкий платок с логотипом, чтобы подставить тебя. Блестящая логика, Марта. Тебе бы в детективы податься. Или в сказочники. Твои истории о «ветреном Эрике» были просто шедевром.
Марта побледнела так, что ее кожа стала цвета снега. Ее идеальная, слащавая маска затрещала по швам и рухнула, обнажив то, что скрывалось под ней годами. Глаза, обычно холодные и расчетливые, вспыхнули неприкрытой, первобытной ненавистью.
— Заткнись! — ее голос сорвался на визг, пронзительный и нечеловеческий. — Заткнись, ты жалкая, никчемная неудачница! Да! Это была я! Я вошла в твой вонючий домище и испортила твои дурацкие травы! Я сделала это!
Она выкрикивала это, задыхаясь от ярости, слюна брызгала с ее перекошенных губ:
— И я бы сделала это снова! Ты думаешь, ты имеешь право просто так приехать сюда и все забрать? Забрать его? Он должен был быть моим! Я столько лет ждала, столько лет была рядом, всегда идеальная, всегда милая! А ты… ты со своей дурацкой магией, которая даже не работает… и он смотрит на тебя! Как будто ты что-то особенное!
Она стояла, трясясь от гнева, ее лицо было искажено гримасой злобы и отчаяния, совершенно неузнаваемое. Все ее притворство, вся слащавая маска рухнули, обнажив уродливую, больную правду, пахнущую злобой и завистью.
В комнате повисла оглушительная тишина. Признание, вырвавшееся у нее, висело в воздухе, такое тяжелое, что, казалось, его можно было потрогать. Запах ванили теперь казался ядовитым.
Эрик и я стояли молча, наблюдая, как человек, которого мы считали безобидным знакомым, полностью разоблачает себя в припадке слепой, разрушительной ревности. Охота была окончена.
Зверь попал в капкан.